Люба лежала в постели, разглядывая потолок.
В комнате царила тьма, лишь яркий уличный фонарь светил в окно. В его лучах роились ночные мотыльки — их танец завораживал, успокаивал.
Сон не шёл. В голову лезли мысли: о работе, будущем, прошлом.
Наверху, у соседей, гремело веселье. Смех, громкие голоса, даже песни.
Ничего бы, да сегодня среда.
Завтра вставать в 6 — путь до остановки неблизкий, дорога на работу займёт час. Опять поедет сонная.
Люба недоумевала: на что живут эти соседи?
Старики получают пенсию, а молодые? Вот эта семья на верхнем этаже — очередная гулянка. Пропивают детские пособия? Детей в домах вокруг полно: грязных, полуголодных оборванцев.
Растут как сорняк, попадают в истории, заболевают, гибнут от недосмотра родителей.
Как тот Валерик в прошлом году — полуторагодовалый малыш вышел ночью из дома. Родители пьяные, не заметили. Спохватились к обеду, но поздно: он замёрз. Старших у них изъяли, а на следующий год родился новый младенец. Соседка снова с животом.
Люба вздохнула.
Глядя на их жизнь, она поняла: ей повезло. Выросла в детском доме — не хватало тепла близкого взрослого, зато кормили, одевали чисто, дали образование. Закончила техникум, стала поваром-кондитером.
В восемнадцать от государства досталась квартира — в старом деревянном бараке на окраине.
Пыльные улицы без асфальта, стихийные свалки: мусор вывозили редко. Отключали воду, свет, тепло. Тараканы шастали толпами.
Район неблагополучный: маргинальные семьи вроде соседей сверху, старики да бедные работяги, которым не хватало денег на переезд. Скрипучие полы, рассохшиеся рамы, затхлость, плесень. Хуже всего — тонкие стены: каждое слово из соседней квартиры слышно насквозь.
Выбора не было. Во всём мире — одна.
Никто не подсказал требовать лучшего. В детдоме оставаться нельзя, на улицу не пойдёшь. Так и поселилась среди пугающих соседей. Но Люба знала: время пройдёт, заработает на квартиру и уедет далеко-далеко от этого ада.
Скорее бы. Наверху назревала ссора — всё как всегда. Сначала пьют, веселятся, танцуют, все братья-сестры. Потом конфликт, драки. Визг, крики, удары, падающая мебель, бьющаяся посуда.
Люба боялась этого до сих пор, хотя жила здесь два года. Пьяные иногда ломились к ней в дверь, перепутав этаж. Драмы разворачивались у окон: то драки, то романтика.
Старенькая соседка Петровна, для которой Люба ходила в магазин, разделяла страх.
— Девка ты видная, красивая, молодая. Съезжать тебе надо. Люди здесь нехорошие, беда недалеко, — говорила она.
Будто Люба не понимала. Она только об этом и мечтала. Но возможностей не было.
А ещё в доме бывали пожары — по вине пьяных соседей. Гость с сигаретой засыпал на диване, соседка забывала кастрюлю на плите. Пожарные успевали, но запах дыма стоял долго.
Люба боялась огня ночью. Утешало: квартира на первом этаже, выскочит.
Перевернулась на другой бок, отвернулась от окна. Надо поспать — хоть немного. Завтра ответственный день. В богатом доме, где она горничная, семейный праздник с гостями. Нужны слуги для обслуживания и уборки. Люба будет официанткой.
Мажордом Алексей Петрович — седой, с пронзительными голубыми глазами — научил:
— С гостями не заговаривать, внимания не привлекать. Курсируйте медленно с подносом закусок и напитков. Следите за знаками — подходите, чтобы угостить.
Это другой мир. Им не ночевать в бараке со скрипом и тараканами, без алкашей-соседей. Дорогая одежда, отдых в экзотических местах, красивые машины. После роскоши возвращаться в убожество было больно.
Сверху хлынула ругань — отборный мат.
Мужчина хрипло выкрикивал оскорбления, женский визг отвечал тем же. Люба заткнула уши руками. Не хотела слышать. Душа становилась тоскливой, жизнь — беспросветной.
Тогда она звала воспоминания о счастливом детстве. Солнечное лето. Мама завязывает бантик.
— Ну просто куколка! — улыбается она, поправляя воротничок платьица.
Люба любуется отражением в зеркале. Они идут в парк — у мамы отпуск. На море денег нет.
Люба в семь лет уже понимала, почему они никуда не поедут. Но мама пообещала парк аттракционов и разрешила кататься на любых каруселях, сколько захочет. Сегодня у них был день прогулки.
Как приятно идти с мамой за руку по аллее к парку: оттуда тянутся музыка, весёлый гомон, детский смех. На душе светло. Люба чувствует себя красивой и счастливой. Главное — мама рядом, держит её за руку. С ней всегда спокойно и тепло.
Жаль, что мама так много работает, но иначе нельзя: папы нет, всё на ней. Люба помогает как может: убирается, пробует готовить. Пусть пока только самые простые блюда, но всё же.
Она улыбается, лёжа в кровати.
Шум сверху больше не трогает.
В воспоминаниях — мама: высокая, стройная, с длинными русыми волосами, красавица, с чистым звонким голосом. А лицо — как в тумане. Сколько ни старается, Люба не может ясно вспомнить черты. Когда они расстались, ей было девять: она маме и до плеча не доставала, лицо редко оказывалось прямо перед глазами. Жаль. Но есть фотографии.
Старый пухлый, чуть растрёпанный альбом — почти всё её наследство, не считая простых золотых серёжек, цепочки и изящных маминых часов. Всё это отдали Любе при выпуске из детдома. Больше ничего и не было.
Она понимала: они с матерью жили бедно и очень одиноко. Ни бабушек, ни дедушек, ни дядь, ни тёть.
Зато в их маленькую квартирку часто приходили мамины подруги. Приносили подарки, играли с Любой. Было весело, но всё равно не то.
Люба тайком завидовала подружкам, которые уезжали к бабушкам. Слушая рассказы о пирожках и горках конфет, девочка изнывала от зависти. Ей тоже хотелось большую семью.
Иногда она чувствовала в груди пустоту, но объяснить это не могла. Пыталась заговорить, а мама обнимала и спрашивала:
— Нам что, плохо вдвоём?
— Нет, — отвечала Люба.
С мамой она была счастлива и не хотела её ранить. Поэтому вопросы о родных задавала всё реже. Вдруг мама решит, что ей с ней плохо, раз она мечтает ещё о ком-то.
А однажды случилось странное.
Это было под Новый год. К маме пришли коллеги. Они вместе наряжали ёлку, резали салаты, шутили, смеялись. Потом Люба устала и ушла спать, а взрослые продолжили праздник на кухне. Оттуда тянулись приглушённые голоса.
Сон вдруг исчез, стало скучно. Люба слезла с кровати, подошла к шкафу. Хотела почитать — ей подарили большую книгу сказок с яркими картинками, — но рука зачем-то потянулась к пухлому фотоальбому.
Любе нравилось рассматривать снимки. На фотографиях была мама: то с друзьями, то одна. Некоторые кадры сделаны ещё до её рождения.
Другие снимки были сделаны уже после её рождения. Страницы альбома пестрели фотографиями Любы: совсем крошка в распашонке и ползунках, дошкольница, школьница. Попадались и совсем недавние.
В тот вечер девочка заметила, что под одним из маминых портретов что-то спрятано. Она осторожно поддела уголок и вытащила сложенный вдвое старый снимок. Фотография была помята, словно её скомкали, а потом разгладили. С неё смотрели незнакомые люди. Среди них — её мама, совсем молодая. Все сидели в цветущем саду, на покрывале под деревьями. Наверное, был пикник.
Мужчины, женщины, все нарядно одеты, богато. Особенно выделялась одна дама с тяжёлым властным взглядом. Королевская осанка, брови домиком, высокая причёска. На щеке — крупная родинка, похожая на спелую виноградину. Пальцы в перстнях, на шее массивное колье. Образ для пикника странный, Люба понимала это даже в девять лет.
Почему этот снимок спрятан? Кто эти люди? Вопросы полезли в голову разом. Девочка, сжав фотографию в руке, пошла на кухню.
— О, а ты чего не спишь? — удивилась тётя Света, мамина подруга, быстро спрятав под стол сигарету.
Люба усмехнулась про себя: будто она не знает, что взрослые тайком курят.
— Мы шумим, да? Мешаем тебе? — спросила Света.
— Нет, — покачала головой Люба. — Я вот фотку интересную нашла. Хочу про неё узнать.
— Что за фотография? — мама с улыбкой протянула руку.
Увидев снимок, она побледнела. Улыбка исчезла. Тётя Света заглянула ей через плечо и тоже посерьёзнела.
— Кто это рядом с тобой? — спросила Люба. — Интересные они какие-то, другие.
— Да так, ничего особенного, — мама натянула маску равнодушия. — Работала я когда-то с ними.
— Это твои коллеги?
— Можно и так сказать.
— А где вы вместе работали? Что делали? — не отставала Люба.
— Иди спать, поздно уже, — мама мягко подтолкнула её к выходу и оставила фотографию у себя.
Люба вышла, прикрыла дверь, но в комнату не пошла. Затаилась в коридоре у кухни. Она была уверена: взрослые продолжат разговор. Так и вышло.
— Зачем ты её хранишь? — тихо спросила тётя Света. — Почему не выбросишь?
— Хотела, — вздохнула мама. — Уже скомкала и выбросила в ведро. Потом передумала. Когда-нибудь придётся рассказать Любочке правду. Но не сейчас. Она ещё маленькая.
— Да уж, история… — голос тёти Светы стал непривычно мягким. — А мне показалось, она что-то почувствовала. Как будто признала её. Зов крови, не иначе.
— Да ну, брось, — отмахнулась мама. — Просто у неё колье, перстни, одежда самая броская, да и сидит по центру. Родинка эта на щеке. Вот и привлекла внимание.
— Не знаю, — пробормотала Света. — По-моему, Люба почувствовала что-то родное.
Черты какие-то неуловимые, или ещё что. Точно она признала бабку свою. Я видела, как именно на неё смотрела. Эх, гнилой человек её бабка, злой, нехороший. Повезло Любочке, что она далеко от неё растёт. Хотя… с одной стороны — да, а с другой?
— Жила бы сейчас Любаша как принцесса, ни в чём бы отказа не знала. А я её даже на море свозить не могу, — тихо сказала мама.
— «Как принцесса»! — презрительно фыркнула тётя Света. — Галь, ну ты чего? Забыла уже, как они с младенцем поступить хотели?
— Как же, помню, — вздохнула мама. — Но, может, сейчас всё изменилось?
— Кто знает. Только не мучай себя. Какая вина? — отрезала Света. — Не говори глупостей.
Разговор вскоре свернул на другую тему — на многочисленных Светиных поклонников.
Люба на цыпочках пробралась в кровать, накрылась с головой одеялом и задумалась. Значит, женщина с родинкой и колье — её бабушка? Но мама всегда говорила, что они одни, что родных нет. Зачем скрывала правду? И правда ли бабушка плохой человек, как сказала тётя Света? Что она сделала? Спросить маму?
Любе было страшно. Она видела, как побледнело мамино лицо при виде снимка, как в нём мелькнул испуг. Спрашивать надо, но не сейчас. Потом, когда будет момент.
Мама тихо вошла в комнату. Люба зажмурилась, делая вид, что спит. Женщина взяла альбом со стола, полистала, тяжело вздохнула и вернула фотографию на прежнее место, снова спрятав её под свой портрет.
С той поры Люба часто доставала этот снимок — только в мамино отсутствие. Властная женщина с холодным, откровенно презрительным взглядом перестала казаться чужой. Люба знала: это бабушка. Возможно, они когда-нибудь увидятся.
Это был её последний счастливый Новый год.
Следующий Люба встречала уже в детском доме — зарёванная, растерянная, напуганная. В начале декабря маму на пешеходном переходе сбил нетрезвый водитель, на огромной скорости. До больницы её не довезли.
Несколько дней Люба жила у тёти Светы. Потом пришли люди: двое мужчин в форме и женщина с холодными строгими глазами. Тётя Света собрала вещи, обняла девочку, по её щекам катились слёзы.
— Я буду навещать тебя, — прошептала она. — Только взять к себе не могу. У меня и квартиры своей нет, и не замужем я. Вряд ли тебя мне отдадут.
Она сдержала слово. Несколько лет подряд тётя Света раз, а то и два раза в месяц приходила к Любе с гостинцами. Девочка очень ждала этих встреч: знакомый, близкий человек, напоминание о прошлой счастливой жизни. А потом Света встретила очередного «мужчину мечты» и уехала в другой город. Визиты прекратились.
К тому времени Люба уже освоилась в детском доме, завела друзей. Оказалось, жить там можно. Детей кормили, одевали, учили, развивали, водили в кино и цирк, отправляли в лагеря. Но мамы страшно не хватало — её любви, заботы, тепла. Люба часто вспоминала её перед сном: иногда с улыбкой, иногда со слезами.
Именно в детском доме девочка узнала о себе удивительную правду. Оказалось, мама ей неродная. Тогда Любе было около четырнадцати. Она случайно подслушала разговор воспитательниц: женщины обсуждали детей, ахали над их сложными судьбами. Это случилось после какого-то праздника.
Взрослые немного выпили, расслабились, ослабили бдительность. Воспитательницы сидели в холле на диване, думая, что все спят: полчаса назад объявили отбой. Но Люба дежурила. После разброда по палатам ей нужно было пройти по коридору, собрать разбросанные вещи, прибраться.
Говорили они именно о ней.
— Какая судьба у Любочки Королёвой, — вздыхала Елена Ивановна, тучная женщина в огромных очках на пол-лица. — Второй раз сиротой осталась. А ещё говорят, молния дважды в одно дерево не бьёт.
— А с Любой так получилось, что и не верится, — отвечала её напарница, молодая Ирина Сергеевна.
Люба как раз проходила за их спинами, замерла и прислушалась. Что-то было не так.
— Ты ведь знаешь, её той женщине подбросили, — понизив голос, уточнила Елена Ивановна. — Прямо на порог, как в средние века. Знал кто-то, что она о детях мечтает, а Бог всё не давал.
— Да у нас тут все в курсе, — кивнула Ирина Сергеевна. — Прямо сюжет для фильма. И Люба, она же красавица, в ней столько врождённого благородства. Интересно, кто её настоящие родители? Может, у каких-нибудь богатеев дочка загуляла, вот и избавились от позора.
— Да вот ещё, — фыркнула коллега. — Алкаши какие-нибудь подкинули. Кто ещё так с детьми поступает?
«Моя мама? Она мне правда неродная?» — мысль пронзила так, что Люба не выдержала. Она вышла из-за спинки дивана.
— Это правда? — спросила она, глядя на воспитательниц.
Женщины смутились, лица порозовели. Было видно — стыдно. Но пути назад уже не было: Люба всё слышала.
— Ты бы всё равно узнала, только позже, — тихо сказала Елена Ивановна. — При выпуске. Ну… раз уж так вышло, слушай. Тебя подкинули твоей приёмной матери. А потом её не стало, и ты во второй раз осталась сиротой.
— Но это ничего! — поспешила вставить Ирина Сергеевна. — Ты уже почти взрослая. Встанешь на ноги, и всё это перестанет быть важным.
— А мои настоящие родители? О них хоть что-то известно? — спросила Люба.
— Нет, — покачала головой Елена Ивановна, глядя на неё с жалостью. — Твоя мама даже не пыталась ничего узнавать. Наверное, радовалась, что ты у неё появилась. И, может, боялась, что объявятся родные и заберут тебя.
Люба вернулась в спальню. Она не понимала собственных чувств. Казалось, такая новость должна потрясти, но внутри было странно спокойно, почти холодно. Какая разница, родная мама или нет, если им было хорошо вдвоём? В том, что мама её любила, сомнений не было.
Потом, конечно, Люба много думала о своих настоящих родителях. Кто они? Почему решились подкинуть ребёнка? Живы ли? Похожа ли она на них? Девочка твёрдо знала: когда вырастет, постарается их найти.
Правда, она не представляла, с чего начинать поиски. Информации о родных не было совсем. Разве что тётя Света могла что-то знать: близкая подруга мамы, наверняка они делились секретами. Но и её саму теперь найти было непросто.
Пролетело ещё несколько лет. Люба стала совершеннолетней, выпустилась из детского дома. Ей вручили скромное «наследство» — мамины простые украшения, старый фотоальбом и ключи от квартиры.
Первым делом она проверила, на месте ли та самая фотография с властной женщиной. Бабушка. Родная ли, приёмная ли — теперь, наверное, не узнать.
Первые месяцы Люба жила в шоке от своей новой квартиры и боялась соседей. Адаптация давалась тяжело. В детдоме были друзья, воспитатели поддерживали. Здесь, в новой жизни, она оказалась совершенно одна. Пришлось учиться всему: готовить, убираться, платить за коммуналку.
По профессии устроиться не вышло: повар без опыта никому не был нужен. Люба пошла уборщицей, мыла подъезды многоэтажек. Работа тяжёлая, сил забирает много, а платят мало. Но выбора не было: надо за что-то есть и оплачивать счета.
Однажды напарница, тётя Аня, пожалела её:
— Я-то чего, уборщицей спину гну, — усмехнулась она. — Я в возрасте, и поработала, и детей вырастила. Для меня это подработка — на пряники внукам. А ты девка молодая, красивая. Неужто не найдёшь себе место получше?
— Поваром не берут, — тихо сказала Люба.
— Так и не поваром. Объявления посмотри. Может, кому в коттедж горничная нужна. Тебя точно возьмут. Ты как с картинки. А богачи эстетику ценят.
Люба решила попробовать. В тот же вечер обзвонила несколько объявлений, её пригласили на собеседования.
Первый дом ей сразу не понравился. Сам коттедж был роскошный, стильный, огромный. Но хозяин так плотоядно разглядывал её, что Люба почти убежала. О работе здесь не могло быть и речи.
Второе место оказалось совсем другим. Собеседование проводил мажордом, статный седовласый Алексей Петрович. Выяснилось, что хозяйка — пожилая женщина, но Люба, возможно, почти не будет её видеть: её нанимают следить за чистотой в гостевых домиках и на участке. В центральном коттедже свой штат слуг, пересекаться им почти не придётся.
Когда Алексей Петрович назвал сумму зарплаты, Люба поняла: эта работа ей нужна любой ценой.
— Спасибо за уделённое время, — улыбнулся он, давая понять, что беседа окончена. — У нас сегодня ещё несколько кандидатов. Но вы мне, скажу честно, очень понравились. Ждите звонка. Скорее всего, я вам перезвоню.
Он провёл Любу к выходу другой дорогой. Они спустились по лестнице с узорными перилами, и перед ней открылся такой вид, что у девушки перехватило дыхание.
Это был кусочек райского острова: деревянные шезлонги под зонтиками, пальмы с шершавыми стволами и огромный бассейн в форме буквы «Т» с бирюзовой водой. На бортике сидел паренек лет пятнадцати — симпатичный, загорелый, с веселыми глазами.
На шезлонге, подставив тело солнцу, лежала девушка чуть младше Любы. Белый купальник подчеркивал ее великолепный загар. Оба сразу показались Любе очень приятными. Она невольно залюбовалась ими.
Люба вздохнула. Как хотелось оказаться на их месте — загорать у бассейна, плескаться в бирюзовой воде.
— Это внуки хозяйки, — пояснил Алексей Петрович, заметив ее интерес. — Воспитанные, хорошие дети. Но если останетесь работать, не обращайтесь к хозяевам и гостям без нужды. Позовут, если надо.
Люба кивнула.
Слова царапнули сердце — она почувствовала себя вторым сортом. И все же работа нужна: хорошая оплата позволит накопить на жилье. Не сравнить с грязными подъездами, которые раньше драила с утра до вечера.
Алексей Петрович перезвонил вечером: Любу приняли. Она не спала полночи, строя планы. Теперь работает почти год. Встает в шесть утра, трясется в автобусе до конечной, потом идет пешком. Платят хорошо, кормят сытно, условия отличные. Сдружилась с поварами Федей и Светой, дворником Степаном, горничными Аней и Юлей. С Алексеем Петровичем — теплые отношения: он жалеет сироту, хоть и не показывает.
Люба убирает четыре гостевых домика и беседки, где отдыхают родные и знакомые хозяйки. Гости приезжают часто — в домиках всегда кто-то живет. Родственники — сыновья, внуки — селятся в большом доме, похожем на дворец. Белые стены над садом, витые колонны, лепнина, извилистые лесенки, огромные окна, пузатые балкончики.
Всё это выглядело помпезно, торжественно и безусловно дорого. Люба ни разу не была внутри: ей не дозволялось заходить в большой дом. Там вместе с хозяевами жили слуги, которых она почти не знала, — строгие женщины и подтянутые мужчины в униформе.
Они смотрели на остальных слуг немного свысока, и Люба решила, что работа в доме — высшая привилегия, да и зарплаты там, наверное, выше.
Ей хотелось хоть раз заглянуть в центральный коттедж, но вход был закрыт. За целый год работы Люба ни разу не встретилась с хозяйкой лично. Иногда видела ее издалека — когда та шла к машине или входила в дом, — но разглядеть толком не удавалось.
Высокая, прямая, всегда безупречно одетая: летом в широкополой шляпе и темных очках на пол-лица, зимой в теплой шляпе с полями и приталенном черном пальто. Лицо оставалось скрытым, зато Люба выучила ее походку.
К бассейну хозяйка никогда не спускалась. Мажордом объяснил Любе, что в большом доме есть свой бассейн — огромный, с мостиком и небольшим водопадом, — и Ирина Матвеевна плавает только там. Девушке сразу захотелось увидеть эту красоту, но доступа в дом не было. Зато уличный бассейн летом обожали гости, друзья и родственники хозяйки.
В определенные часы там разрешали плавать и Любе, и она никогда не упускала шанса окунуться в чистую прохладную воду. В такие минуты она чувствовала себя русалкой и старалась не думать о том, что скоро придется возвращаться в свою квартиру — слушать соседскую ругань, вдыхать запахи нищеты и видеть вокруг серость.
Но она была не одна с такой судьбой. У ее подруг Ани и Юли жизнь тоже сложилась непросто. Аню с ранних лет растила бабушка: отца у девочки не было, а мать начала новую жизнь без старшей дочери.
Юля фактически сбежала из деревни: родители пили и рожали детей, а за всей оравой приходилось смотреть ей. Она мечтала о лучшей жизни и после школы уехала в город, хотела поступить в университет, но не вышло — зато устроилась в богатый дом.
Служанки часто обсуждали свою таинственную хозяйку за повседневными делами.
— Может, она скрывается из-за ужасных шрамов? — строила догадки Юля. — Вдруг ее в молодости ревнивый жених чем-нибудь облил. Или они попали в страшную аварию, когда сбежали от родственников, которые были против.!
— Ой, да ладно тебе, — отмахивалась практичная Аня. — Просто не считает нас достойными внимания. Мы для нее что букашки.
Иногда к разговору присоединялся дворник Степан.
Исполнительный молодой парень, который после армии так и не смог устроиться по специальности.
— А я слышал, что у нее горе какое-то случилось, — сказал он. — Давно, но все равно не отойдет никак, хозяйка-то наша. Слышал, как мажордом говорил слугам из коттеджа: мол, хозяйка сегодня в печали, годовщина несчастья. А вот что за несчастье, я не понял.
Благодаря таким разговорам образ хозяйки становился для Любы все более загадочным. Хотелось увидеть ее вблизи, разглядеть лицо, но случая не представилось.
Однажды их разговоры услышал Алексей Петрович.
— Работы у вас, что ли, мало? — строго спросил он. — Всё языками чешете.
Люба и другие молодые слуги его не боялись: строгость мажордома была напускной, да и работали они исправно — зарплаты приличные, место терять никому не хотелось. Однако по статусу управляющий обязан был оставаться твердым и жестким.
— Расскажите нам про хозяйку, — вдруг решилась Люба. — Очень интересно, почему она такая отстраненная, таинственная, не выходит в сад.
Просьба была рискованной: мажордом мог вспылить и назвать ее любопытной варварой, но, к удивлению и радости трех подруг, он разоткровенничался.
— Ирина Матвеевна — человек золотой, — сказал он. — Добрая, щедрая, вы сами это видите. Много делает для сыновей и внуков, помогает бедным детям.
— Это же здорово! — улыбнулась Люба. — Но почему тогда такая таинственность и отрешенность? К ней постоянно кто-то приезжает, а она почти ни с кем не общается, кроме самых близких.
— Ну, во‑первых, хозяйка уже в годах, — ответил он. — В вашем возрасте хочется веселиться и общаться, а такие, как мы с Ириной Матвеевной, предпочитают покой.
— Вы не скромничайте, — заглянула ему в глаза Юля. — Вы у нас еще ого-го.
— Балаболка, — со смешком махнул он рукой и продолжил: — Но судьба часто несправедлива. Однажды в жизни Ирины Матвеевны случилось большое горе: погибла ее единственная дочь, младший, поздний ребенок, умница, красавица, любимица семьи. И произошло всё страшно и внезапно.
— Девочка летела на учебу в Англию, а самолет попал в авиакатастрофу, — тихо сказал он. — Никто не выжил.
— Вот это да… — выдохнула Аня.
— Так что заканчивайте строить свои теории насчет хозяйки, — строго сказал мажордом. — Думаете, я не слышу ваши разговоры? Шрамы, несчастная любовь!
Он выразительно посмотрел на Юлю.
— С тех пор Ирина Матвеевна не любит шумное общество, — добавил он. — Очень редко устраивает званые вечера, только по большим поводам. Ее это утомляет. После той трагедии она сильно изменилась, а теперь еще и возраст. — Так что ничего таинственного в хозяйке нет. Просто несчастный человек.
Люба долго вспоминала его слова. Оказывается, можно владеть всей этой красотой и все равно оставаться несчастной.
Она перевернулась на другой бок и посмотрела в окно. В свете уличного фонаря кружились ночные насекомые, тянулись к свету крохотные точки. У соседей наверху наконец-то стихли крики. Девушка закрыла глаза: тихо, спокойно. Она и не заметила, как ее сморил долгожданный сон.
Утро началось, как всегда, с пронзительного звонка будильника. Люба с трудом разлепила веки: вчера она легла очень поздно.
Хотелось поваляться в кровати еще хотя бы полчаса, но автобус ждать не станет. Люба с трудом оторвала голову от подушки и, все еще щурясь, поплелась в ванную. Прохладный душ взбодрил, как всегда.
Она наскоро позавтракала бутербродом с колбасой и кофе. Аня любила ворчать, что такая привычка рано или поздно превратит Любу в толстуху, не влезающую в приличную одежду, но фигура подруги пока не менялась.
Люба натянула короткие джинсовые шорты и широкую длинную футболку, собрала волосы в высокий хвост. Сунула ноги в кроссовки, закинула за плечи рюкзак с купальником, телефоном и кошельком и вышла из дома. В это время все ее непутевые соседи обычно спали после ночных подвигов, и идти к остановке было даже приятно. А вот вечерами возвращаться домой Любе было страшновато.
Особенно пугал ее Гришка, местный первый парень на деревне. Он вроде бы работал в городе, но умудрялся пить почти каждый день, как и его дружки.
По нему вздыхали все местные женщины, а он не отказывал себе в удовольствии заводить романы. Все знали: Гришка положил глаз на Любу, и вот это как раз ее и пугало. Что, если однажды он перейдет от попыток заговорить к действиям? Защитить ее некому, она совсем одна.
Иногда Люба мечтала перейти работать в центральный коттедж. Слуги из большого дома редко выходили за территорию, у них было свое крыло с комнатами. «Вот бы и мне так», — думала она, подпрыгивая в трясущемся автобусе.
Час пути в полупустом салоне пролетел незаметно: следующий рейс повезет уже полную машину людей, спешащих на работу, а пока — тишина и полудремота.
Люба даже успела прикорнуть.
Она открыла калитку для слуг своим ключом и вошла в сад. Воздух был пропитан ароматами цветов; трава еще не просохла от росы. Люба глубоко вдохнула и улыбнулась: здесь красиво и спокойно, главное — безопасно.
— Привет, — улыбнулась Юля. Она, как обычно, пришла раньше всех: жила неподалеку и уже успела переодеться в форму — строгое нежно-розовое платье на пуговицах.
— Доброе утро, — ответила Люба.
— Петрович всех собирает в половине девятого в Большой беседке, — сообщила Юля. — Какое-то важное объявление. То ли насчет сегодняшних гостей, то ли еще что-то стряслось.
— Хорошо, переоденусь и подойду, — кивнула Люба.
Это было необычно: за весь год мажордом ни разу не созывал общее собрание. Обычно он раздавал указания по пути, в частном порядке.
Когда Люба подошла к беседке, там уже были все, даже почти незнакомые слуги из главного дома. Подруги помахали ей, придерживая для нее место.
— Ну вот, теперь все в сборе, — произнес Алексей Петрович, оглядывая подчиненных. — Можно начинать.
Выяснилось, что через две недели у хозяйки юбилей — круглая дата. Планировалось большое торжество: около сотни гостей, приглашенные музыканты и артисты, вечером после концерта — фейерверк.
— Мероприятие крупное и ответственное, — сказал мажордом. — Хочу, чтобы каждый понимал: в этот день все должно пройти на высшем уровне.
Для обслуживания гостей не хватало людей из коттеджа; нужна была помощь остальных слуг. Аню, Юлю и Любу, как молодых, симпатичных и расторопных, решили поставить официантками.
— А мы справимся? — неуверенно спросила Аня. — Я ни разу не обслуживала банкеты.
— Конечно, с вами проведут инструктаж, — успокоил ее Алексей Петрович. — Да и, по сути, ничего нового: вы уже делали то же самое. Просто на этот раз событие крупнее обычного.
Люба внешне оставалась спокойной, но внутри ликовала. Наконец ее пустят в дом, о котором она столько мечтала. Можно будет разглядеть хозяйку, увидеть, как устроены залы, да и сам праздник обещал быть ярким: нарядные гости, роскошные машины, музыканты, салют.
С тех пор в доме говорили только о предстоящем юбилее. Алексей Петрович, как и обещал, провел для официанток подробный инструктаж. Ничего сложного: ходить по залу с подносом, следить за гостями, по знаку подойти и предложить закуски или напитки — и все это с легкой вежливой улыбкой.
Нечто подобное Люба уже делала на небольших праздниках, но теперь масштаб был совсем другой, да и праздновать будут в самом центральном коттедже.
— С легкой, вежливой улыбкой, — ворчал мажордом, глядя на Юлю. — Что ты лыбишься во все тридцать два зуба? Будь мягче, спокойнее, элегантнее. Вон на подругу свою посмотри.
Люба слегка улыбнулась: у нее действительно получалось. Алексей Петрович хвалил ее грацию и координацию, ставил в пример другим.
— И помните, — в сотый раз повторял он, — никакой болтовни, переглядываний и личных контактов с гостями. — Вы должны сливаться с интерьером, быть его частью и не перетягивать внимание на себя.
— Хорошо, — серьезно кивнула Аня.
— Постараемся, — подтвердила Юля.
Ближе к празднику приехали декораторы. Они украсили сад гирляндами и световыми инсталляциями, поставили прозрачные статуи, соорудили декоративный пруд с крупной диковинной рыбой. Чем ближе был день юбилея, тем сильнее Люба нервничала — и тем больше ее захватывал интерес.
Однажды слугам привезли праздничную форму. Мужчинам достались бордовые брюки и клетчатые жилеты, женщинам — такие же жилеты и юбки в том же тоне: строгий деловой стиль.
— Тебе очень идет! Ты просто модель, — в один голос воскликнули подруги, разглядывая Любу.
Она посмотрела на себя в зеркало и тоже одобрила отражение: раньше носила только джинсы, футболки да легкие сарафаны, а строгий стиль неожиданно подчеркнул ее фигуру.
Наконец настал долгожданный день. Накануне Люба снова не выспалась: соседи шумели, гуляли под окнами, да и от волнения уснуть было трудно. Вся подготовка позади, впереди — кульминация, и очень хотелось, чтобы все прошло гладко.
На следующий день назначили генеральную репетицию официанток, и Алексей Петрович впервые провел девушек в центральный коттедж. У Любы даже закружилась голова: пространство показалось огромным, а большие угловые диваны и мягкие кресла словно терялись в зале.
Вдоль стен стояли длинные столы, уже подготовленные для фуршета. Все вокруг было светлым, чистым, почти глянцевым. Люба никак не могла перестать оглядываться. На второй этаж вела широкая лестница с удобными перилами, и оставалось только догадываться, что там, наверху.
Зал для банкета не походил на жилое помещение. Красивый, просторный, но слишком официальный. Ни фотографий, ни безделушек, ни личных картин — ничего, что выдало бы характер хозяйки. Все казалось таким же холодным и отстраненным, как и сама Ирина Матвеевна.
— Что, впечатлены? — усмехнулся Алексей Петрович, глядя на растерянных девушек.
— Ну еще бы, такая махина, — выразила общее мнение Юля.
— Вот поэтому я и привел вас заранее, — сказал он. — Чтобы рты не разевали при гостях. Что бы ни увидели — держите себя в руках, выглядите невозмутимыми.
— А зачем ей такой дом одной? — не унималась Юля. — Еще и гостевые домики, и огромный сад… Не понимаю.
— Не твоего ума дело, — резко оборвал ее мажордом.
До обеда время пролетело в хлопотах и подготовке. Потом девушкам велели отдыхать, чтобы вечером не падали с ног. Подруги устроились во флигеле для слуг, валялись на диване, болтали и смотрели легкие сериалы.
Из сада доносились звуки — музыканты настраивали инструменты. Чуть позже прибыли артисты и певцы, их команда возилась с освещением и аппаратурой, готовя сцену. Время пролетело незаметно.
К шести вечера к ним заглянул взволнованный Алексей Петрович и велел переодеваться.
— Неужели уже начинается? — девушки переглянулись. Волнение накрыло всех троих; Любе казалось, что в животе ворочается что-то холодное.
Гости начали съезжаться.
Мужчины в идеально сидящих костюмах, женщины в вечерних платьях — словно артисты из фильмов о богатой жизни. Люба обещала не таращиться, но не могла отвести глаз: какие наряды, украшения, аксессуары — всего этого она никогда не видела в магазинах, где обычно покупала одежду.
Вику, внучку хозяйки, она сначала не узнала. Обычно та одевалась как обычный подросток, а сегодня была как принцесса: длинное струящееся золотистое платье, волосы собраны в элегантный пучок. Люба залюбовалась юной красавицей.
— Не забывай, зачем ты здесь, — тихо напомнил ей на ухо проходивший мимо Алексей Петрович. — Что-то вы втроем совсем растерялись.
Люба взяла себя в руки и пошла по залу с подносом, как учили всю неделю.
Хозяйка тоже была здесь.
Говорили, ей исполнилось семьдесят, но на свой возраст Ирина Матвеевна не выглядела: высокая, статная, в длинном элегантном платье, с естественным макияжем и сдержанными, но дорогими украшениями.
Она держалась с достоинством, но не казалась холодной: доброжелательно разговаривала с гостями, улыбалась и старалась уделить внимание каждому.
Любе казалось, что лицо хозяйки неуловимо знакомо. Она даже шепнула об этом Ане.
— Ну даешь, — усмехнулась та. — Ты здесь уже год работаешь. Видела ее не раз, пусть и издалека. Еще бы она тебе незнакомой была. Ой, меня зовут!
Но Люба не согласилась. Да, раньше она видела Ирину Матвеевну только издалека, в шляпе и темных очках. Сейчас впервые рассматривала ее лицо — и все равно не могла отделаться от чувства, что уже где-то его видела.
Однажды она подошла почти вплотную: хозяйка разговаривала с седовласым мужчиной, и тот позвал проходящую официантку за бокалом шампанского. Взгляд Ирины Матвеевны на мгновение скользнул по Любе, потом вернулся к собеседнику. Девушка успела заметить небольшой шрамик на щеке, крошечное углубление.
Вечер продолжался. Гости вышли в сад, на сцене музыканты устроили феерическое шоу. На огромном экране за их спинами сменялись то лес, то горы, то фантастические пейзажи.
Некоторых артистов Люба видела впервые, других узнавала по телевизионным программам: настоящие звезды. Она даже боялась представить, во сколько обошелся хозяйке такой праздник.
Все это плохо вязалось со словами Алексея Петровича о том, что Ирина Матвеевна не любит шум и суету. Во время концерта Люба спросила его об этом. Мажордом, довольный тем, как идет вечер, ответил странно:
— Всё могут короли, всё могут короли, — напевно проговорил он и подмигнул. — Положение обязывает. По статусу положено юбилей отпраздновать на широкую ногу. Это у них так принято. Понятно? — А сама Ирина Матвеевна уже устала. Ей все это не по душе. Не видно, что ли?
Люба посмотрела на хозяйку. Снаружи та казалась бодрой и воодушевленной, но мажордом знал ее лучше, ему виднее.
Гости веселились, подпевали артистам, некоторые танцевали. Световые фонтаны и гирлянды превращали сад в декорацию к волшебной сказке.
Наконец концерт закончился, и на сцену вышли сыновья Ирины Матвеевны — взрослые, солидные мужчины.
Они произнесли трогательную речь; Люба едва сдержала слезы и остро почувствовала свое сиротство. Взрослые, успешные, со своими семьями, они все равно нуждались в матери и любили ее — это слышалось в каждом слове.
Потом говорили гости, один за другим. Люба узнала, что хозяйка помогает больным детям, поддерживает детские дома, занимается благотворительностью. Она и не подозревала, каким необыкновенным человеком является ее работодатель, и поняла, что будет думать о ней иначе.
В финале подготовили сюрприз — видеоролик о жизни Ирины Матвеевны. Под музыку на экране замелькали фотографии. Сначала черно-белые: совсем юная, худенькая, угловатая девушка с робким, неуверенным взглядом, мало похожая на нынешнюю властную хозяйку. Затем снимки со свадьбы, с работы, у входа в роддом, семейные кадры с мужем, двумя мальчиками и крошечной девочкой на руках. Люба подумала, что это, наверное, та самая дочь, погибшая в авиакатастрофе.
На фотографиях Ирина Матвеевна понемногу менялась: становилась строже, увереннее, ее образ — все более роскошным и вычурным.
Теперь она позировала в дорогих нарядах и массивных украшениях: кольца, серьги, цепочки. Взгляд становился все жестче, в нем появлялось неприятное выражение, почти презрение.
Современная Ирина Матвеевна нравилась Любе больше, чем эта надменная женщина с фотографий.
И вдруг на экране мелькнул знакомый кадр. С большого экрана на Любу смотрела та самая женщина с фотографии, которую когда-то прятала мама, называя ее любимой бабушкой. У Любы от неожиданности выскользнул из рук поднос. К счастью, все были слишком увлечены видео и никто этого не заметил.
Тяжелое колье, суровый взгляд, родинка-виноградина на щеке — ошибиться было невозможно. Потом кадр сменился, и Ирина Матвеевна продолжила стремительно взрослеть на экране, жизнь проматывалась перед гостями в ускоренном режиме.
Люба стояла, как громом пораженная.
Может, ей показалось? Вряд ли.
Теперь она поняла, кого все это время ей напоминала хозяйка: ту самую женщину с таинственной фотографии.
Только родинки на щеке уже не было; на ее месте — небольшой шрамик, углубление, которое Люба заметила, проходя мимо. Наверное, когда-то Ирина Матвеевна просто удалила родинку. Получается, Люба работает в доме собственной бабушки? Если бы мама была жива, все можно было бы расспросить, а теперь правду придется искать самой — аккуратно, не лезть в лоб.
Потом начался салют.
В небе раскрывались цветные всполохи в форме сердечек, радуг, звезд; весь сад поднял головы к небу. Только Люба смотрела не вверх, а на Ирину Матвеевну. Лицо именинницы освещали то синие, то красные, то зеленые отблески, она улыбалась. Девушка вглядывалась в каждую черту и все яснее понимала: это и есть та самая женщина с фотографии.
После праздника Люба осталась ночевать во флигеле: гости разошлись за полночь, ехать домой было поздно и небезопасно, особенно с учетом Гришки и прочей местной публики.
Юля уехала к себе, она снимала квартиру неподалеку, а Аня тоже осталась во флигеле. Девушки устроились на большом диване, выключили свет: завтра предстоял тяжелый день — долгая уборка, пусть и с помощью дополнительного персонала.
Аня уснула почти сразу, а к Любе сон не шел. В голове крутилось увиденное: что это значит, неужели все правда? Ей хотелось с кем-нибудь поделиться, но она понимала, что пока лучше молчать.
В комнате стало душно. Люба поднялась, открыла окно — с улицы потянуло ночной свежестью. Девушка решила немного пройтись по саду, надеясь устать и все-таки уснуть. В саду было темно, горели только фонари у крыльца большого коттеджа. Гостевые дома были заняты, оттуда доносились приглушенные голоса.
Видимо, ни одной Любе не спалось после вечеринки. Она подошла к бассейну, присела на бортик и взглянула на коттедж. Где-то там спит Ирина Матвеевна. Или не спит. Любе хотелось задать ей массу вопросов, но хозяйка была недосягаема. Как к ней подобраться? С чего начать разговор?
Люба знала одно: она решится и всё разузнает.
После юбилея прошла неделя. Она приезжала на работу, выполняла поручения Алексея Петровича, общалась с Аней и Юлей. В кармане всегда лежала таинственная фотография.
Люба ждала момента, чтобы подойти к Ирине Матвеевне и задать вопросы, не дающие покоя. Но время шло, а хозяйка мелькала вдали: то шла на парковку, пока Люба была у бассейна, то входила в дом быстрым шагом, то появлялась с родственниками.
Это мучило Любу.
— Ты какая-то не такая в последнее время, — заметила однажды Аня. — Бледная, тревожная. У тебя всё в порядке?
— Всё хорошо, — улыбнулась Люба.
Она не хотела посвящать даже подруг в свою историю.
— Может, влюбилась? — хитро прищурив глаза, поинтересовалась Юля.
Люба вздохнула. Если бы всё было так просто…
Она решила действовать активнее. Момента, когда Ирина Матвеевна окажется на пути случайно, может не быть.
Это произошло в начале сентября.
Дни стояли солнечные, тёплые. Люба убиралась в беседке возле центрального коттеджа после ужина гостей хозяйки — немолодой пары с маленьким мальчиком. Сама Ирина Матвеевна уехала в город по делам благотворительности.
Люба протирала стол, когда увидела их: Ирина Матвеевна и Алексей Петрович шли по дорожке, тихо беседуя. На хозяйке — широкополая шляпа и тёмные очки, но Люба узнала её по походке и осанке.
Алексей Петрович галантно распахнул перед дамой дверь. Она улыбнулась и вошла, а мажордом подошёл к Любе.
— Молодец. Быстро. Чисто. Как всегда, — оценил он её работу.
Мужчина был в приподнятом настроении. Когда он ушёл, Люба отложила тряпку, нащупала в кармане фотографию, вздохнула. Сейчас или никогда.
Она приблизилась к двери, оглядываясь по сторонам. Знала: без разрешения входить в этот дом нельзя — это не её территория. Чувствуя себя нарушительницей, Люба взялась за ручку и шагнула в просторный холл.
Холл казался ещё просторнее без длинных столов. Люба постояла, прислушиваясь: откуда-то доносились приглушённый звон посуды и голоса слуг.
Если её увидят, выставят за дверь, нажалуются Петровичу. Он уволит — правила строгие, прописаны в договоре. Люба вздохнула. Пути назад нет. Она двинулась к лестнице на второй этаж. Хозяйка там.
Взбежав по ступенькам, Люба растерялась: широкий коридор, множество дверей. Куда? Хорошо, никого нет.
Ирина Матвеевна вывернула из-за угла в атласном домашнем костюме — чёрные брюки и элегантная туника. В глазах мелькнуло удивление, но не злость.
— Вы девушка, которая следит за участком и гостевыми домиками? — осведомилась она, поравнявшись с Любой.
Сердце заколотилось, ноги подкосились, язык не поворачивался.
— Да, — выдавила Люба.
— В таком случае, что вы делаете здесь? Да ещё наверху. Алексей Петрович объяснял правила.
Тон был нейтральным, спокойным.
Люба запаниковала, сунула руку в карман, нащупала фотографию — это придало уверенности.
— Мне нужно с вами поговорить, — выпалила она.
— Вот как? — В глазах Ирины Матвеевны появился интерес.
— Предлагаю пройти в мою комнату, — сказала хозяйка и двинулась по коридору.
Люба семенила следом, поражаясь: хозяйка не накричала, не выставила за дверь. Ведёт служанку в свою комнату выслушать.
В просторной комнате с множеством зеркал Ирина Матвеевна устроилась в кресле у круглого столика, жестом пригласив Любу сесть напротив.
— Ну вот, теперь я внимательно тебя слушаю. Видимо, тебе действительно есть что сказать.
Под изучающим взглядом Люба растерялась. Слова не шли.
— Я… Дело в том, что… С чего бы начать? — замялась она.
Люба решительно вытащила фотографию из кармана и положила на стол. Ирина Матвеевна взяла снимок, долго его изучала. Лицо её оставалось непроницаемым.
«Откуда у тебя эта фотография?» — спросила она.
— Мне её отдала мама.
— А кто твоя мама? Как её зовут?
Маска холодности сходила с лица хозяйки.
— Мою маму Галей звали. Её не стало, когда мне было девять.
— Галя… — задумчиво протянула Ирина Матвеевна.
Взгляд её затуманился. Люба ткнула пальцем в худенькую девушку слева:
— Вот моя мама.
— Да-да, я её прекрасно помню. Галя служила у нас несколько лет. Хорошая девушка, исполнительная. Но я её уволила. Я тогда была другая. Совсем другая.
— Скажи, кто тебя воспитывал после Гали?
— В детском доме росла.
Ирина Матвеевна посмотрела с жалостью, едва сдерживая слёзы.
— Это ведь я виновата. Хотела как лучше, а жизнь тебе и дочери твоей испортила. Как же я перед вами всеми виновата!
— Мама… то есть Галя… я слышала её разговор с подругой. Из него поняла, что женщина на фотографии — это вы в молодости. Вы моя бабушка?
Ирина Матвеевна жадно разглядывала Любу.
— Похоже, что так. Точно ответит анализ ДНК, но это формальность. Нос, глаза, губы — удивительное сходство.
— Вы мне всё объясните! — взмолилась Люба. — Мне страшно, ничего не понимаю.
— Объясню. Теперь у нас будет много времени. Я просто не могу поверить. Мы так долго тебя искали — запросы, детективы, никаких зацепок. А ты пришла сама. Через столько лет, когда надежды не осталось!
Ирина Матвеевна начала рассказ. Говорила тихо, размеренно, иногда качая головой в неверии. Она закончила политехнический, получила специальность инженера.
По распределению Ирину отправили на практику в дальний город. Она не возражала — любила приключения. На большом заводе встретила Андрея, мастера, которому подчинялись взрослые мужчины. Умный, решительный.
— А я всё никак не могла поверить своему счастью, — делилась Ирина Матвеевна. — Ему вся женская половина завода глазки строила, а он выбрал меня — худющую, ни кожи ни рожи, ещё и с этой безобразной родинкой на щеке. Сколько комплексов из-за неё было. Андрей заставил поверить, что я красавица.
Поженились, получили крошечную однушку от завода. Жили в достатке, хоть и небогато. Родился сын.
— Наследник, надежда и опора в старости, — Андрей был на седьмом небе. Я радовалась, но с детства мечтала о дочери. Имя давно придумала, представляла, как буду наряжать в платья, завязывать банты.
Старшенький с малых лет был ураганом — футболист, озорник, борец за правду. Ирина Матвеевна тепло улыбалась, рассказывая.
— Сын получился замечательным, но мечты о дочке не оставила. Уговаривала мужа на второго. Квартира маленькая, втроём едва помещаемся, — сначала не хотел. Уступил.
Появился ещё один мальчик вместо дочки. Третий бы не потянули. Сыновья росли здоровыми, умными, отличниками. Ирина их обожала, но, видя мам с принцессами за ручку, тосковала. Мечту загнала в подсознание.
Потом пришли голодные девяностые. Завод обанкротился, Андрей без работы. В конструкторском бюро Ирине зарплату выдавали талонами.
— Было тяжело, — вспоминала она. Андрей подрабатывал грузчиком, дворником. Я вязала на заказ, мальчишки сдавали бутылки, мыли машины. Всё равно не хватало. Но тогда все так жили.
Все воспринималось обыденно. Сыновей бы на ноги поставить.
А потом Андрей рискнул. С двумя бывшими коллегами организовал строительно-монтажную компанию. Опыт и связи были.
— Я не верила в успех, — призналась Ирина Матвеевна. — Ругала Андрея дураком, предлагала дворы мести. Он молчал, не сдавался.
Вскоре дела пошли в гору. За год семья из нищей стала состоятельной. Купили трёхкомнатную квартиру, автомобиль. Ирина ни в чём себе не отказывала — платья, украшения. Сменила круг общения: бедные казались нищебродами.
Фирма выросла в корпорацию с зарубежными партнёрами. Переехали в этот коттеджный посёлок, в дом с бассейном. Появились слуги.
— Богатство меня испортило, — сказала она. — Зазналась, смотрела на других как на мусор. Вычурно одевалась, даже на пикник. Вот как на этой фотографии.
О детях не думала — возраст за 35, считалась "выйденшей". Но забеременела.
— Чувствовала: долгожданная дочка, — улыбнулась она Любе.
Родилась Арина — мамина и папина радость, принцесса. Мальчики подросли, а тут милый младенец. Ирина наслаждалась материнством: няня брала рутину, ей доставалось приятное — прогулки, наряды, театры. Всё, как мечтала, даже лучше.
Арина росла в любви. Обожали родители, братья, все вокруг. Она была талантлива: с детства рисовала так, что люди ахали. Художественная школа, дизайн-центр, дорогие краски, лучшие репетиторы — всё для её дара.
— Вот в этом дизайн-центре Арина и познакомилась с твоим отцом, — продолжила Ирина Матвеевна. — Ей было семнадцать, заканчивала школу. Мы планировали отправить её учиться в Англию.
Однажды Ирина задержалась, Арине пришлось ждать за воротами. Проходил парень с друзьями, остановился. Завязалась беседа, возникла симпатия.
— Для неё это было приключение, — покачала головой Ирина. — Мы ничего не знали. Она выскальзывала на свидания.
Осенью парня забрали в армию. Но к Новому году Арина забеременела. Ирина заметила живот, поговорила — дочь призналась.
Ирина кричала впервые. Сыновья и муж успокаивали, но она не унималась. Мечтала о карьере дочери в Лондоне, а тут позор.
Пытались найти родителей парня — безуспешно. Арина не знала деталей. Ирина решила: никто не узнает. Не выпускали Арину из дома, договорились с медцентром — роды тайно, ребёнка в детдом.
— Хорошо распланировала, — сказала она. — Но роды начались раньше. Арина терпела в комнате. Когда позвала, медики не успели. Пришлось мне самой. Служанка Марина помогала. Первой тебя на руки взяла я.
Люба охнула.
— Вы думаете, я дочь Арины?
— Уверена. Твой облик напоминает её, история сходится.
— Дальше сложно рассказывать. Тогда я была жёсткой, властной. Деньги ослепили. Сейчас бы не поступила так.
Заполучив орущего младенца, Ирина растерялась.
Арине стало плохо, она потеряла сознание. Ирина испугалась за дочь. Завернула младенца в плед, вручила служанке Марине:
— Делай с ней что хочешь. Подкинь, отнеси в детдом, брось в лесу — лишь бы ниточка к нам не привела.
Андрея не было дома — он бы остановил. Пообещала Марине квартиру за услугу. Та унесла ребёнка, соврала про приют. Позже выяснилось: в детдом никто не поступал.
Ирина облегчённо выдохнула. Арина очнулась, спросила о дочери — устроила истерику: била посуду, ломала мебель. Ирина дала успокоительное. Дочь стала отрешённой, равнодушной. Даже Лондон не радовал.
— Думала, всё правильно сделала, — с сожалением сказала Ирина Матвеевна. — Судьба быстро доказала обратное.
Летом провожали Арину в аэропорт — Лондонская Академия, карьера. Ирина гордилась: спасла дочь.
Самолёт разбился. Никто не выжил.
Лицо Ирины потемнело.
— Андрей сказал: если б оставили ребёнка, Арина не полетела бы. Занималась бы дочкой. Всю жизнь виню себя. Это наше наказание.
Долгие годы Ирина не находила места. Сыновья, внуки вернули к жизни.
— Малыши встряхнули. Поняла, какое это счастье.
Ирина осознала: она обязана отыскать Любу, дочь Арины, старшую внучку. Хотела увидеть, какой та стала, помочь ей в жизни, просто быть рядом.
Поиски начались с детского дома, куда Марина якобы подкинула младенца, но вскоре выяснилось, что ребёнка там не было. Узнать правду у Марины не удалось: вскоре после истории с младенцем её не стало.
Ирина не сдавалась, наняла детективов, искала сама, но годы шли без единой зацепки. Она гнала от себя мысль, что Марина могла оставить ребёнка умирать где-нибудь, хотя служанка не была похожа на чудовище.
— Теперь-то я понимаю, как было дело, — задумчиво произнесла Ирина Матвеевна. — Марина отнесла тебя к Гале. Как я сразу не догадалась!
Галя, одинокая бездетная женщина, работала прачкой в доме Ирины. Однажды из‑за неисправной стиральной машины испортила дорогое постельное бельё, но оправдания хозяйка слушать не стала. Ощущая себя всемогущей, она без сожаления уволила Галю.
Галя снимала квартиру в городе, имела проблемы со здоровьем и своего ребёнка иметь не могла, хотя очень мечтала. Марина знала об этом и отдала малышку ей. Это казалось правильным и логичным.
— Она была мне хорошей матерью, — в глазах Любы выступили слёзы.
— Очень хорошей. Я тоже по ней скучаю. Благодарна Гале за тебя. Жаль, что не могу сказать ей спасибо. И ещё жаль, что Андрей не дожил до этого момента. Всего три года не хватило. Как бы он был счастлив…
Бабушка и внучка молча смотрели друг на друга. Люба не могла понять своих чувств; в голове роились мысли.
Потом Ирина накрыла ладонью руку Любы. Этот простой жест всё расставил по местам. По телу девушки разлилось тепло, а в душе начала заполняться пустота, о существовании которой она раньше не знала.
— Теперь всё будет хорошо, — улыбнулась Ирина Матвеевна. — Я так виновата перед тобой. Но мы всё наверстаем. Теперь ты не одна.
— Да, — кивнула Люба, и сдерживаемые слёзы прорвались.
Впервые за долгие годы она чувствовала себя нужной, любимой и — главное — родной.
Читайте новую историю