Мать ласково погладила Ивана по голове, а потом наклонилась и поцеловала в макушку.
— Спи уже. На улице давно стемнело, волки уже из леса вышли.
Но маленький Ваня продолжал смотреть в глаза матери с застывшим во взгляде вопросом.
— Мама, скажи мне, кто он?
— Спи, — ответила мать и улыбнулась. Хотя мальчишка понимал: эта улыбка даётся ей с трудом.
Он искренне не понимал, почему мать не хочет сказать ему правды об отце.
За несколько часов до этого разговора Иван услышал, как бабушка отчитывала мать:
— Галина, ведь уже столько лет прошло. Ну хватит всех обманывать. Уже срок давности давно истёк. Твоего сына на каждом углу безотцовщиной зовут. А ведь виновата в этом только ты.
— Мама, да, я виновата. Вины не скрываю и не стыжусь, — ответила мать тихим голосом, боясь, что их разговор могут услышать. — Но не скажу ни Ваньке, ни кому‑либо ещё. Этому человеку ребёнок был не нужен. Так зачем же тогда ребёнку нужен такой отец?
— Ребёнку нужен любой отец. А правда важнее твоих принципов, — сказала бабушка.
Иван мысленно согласился с ней, хотя в свои восемь лет с трудом разбирал смысл сказанного. Он знал: правду всегда надо говорить сразу, не скрывая ничего, потому что всё равно о ней узнают — а потом будет только стыдно.
Ему не нравилось, что его обзывают безотцовщиной. Но к своим восьми годам Ваня настолько привык к этому, что уже не обращал внимания. Он словно выстроил барьер между своим восприятием этого страшного слова и своим слухом — благодаря ему это некрасивое слово врезалось в голову, словно раскалённый меч.
Пару раз он дрался с мальчишками. Один раз даже получил синяк, из‑за которого потом получил ремня от матери.
Тогда Галина Ивановна была настолько поражена поступком сына, что не сдержалась и схватилась за ремень, оставшийся в их доме от деда.
— Никогда, никогда, слышишь, не смей реагировать на слова тех, кто ничего не знает. Это просто слова, из‑за которых нельзя поднимать руку ни на кого. Если каждый будет поднимать руку на другого человека из‑за слов, то людей не останется — будут одни звери, готовые перегрызть глотку каждому. Ты не такой, ты не зверь. Ты мой сын, и ты не должен так себя вести.
После этого мать долго плакала. Плакал вместе с ней и Иван: у него горела кожа ниже спины от удара ремнём, а ещё ныл синяк под глазом.
Но он плакал не из‑за боли. Ему было жаль маму, которая так сильно переживала. Тогда шестилетний мальчик дал себе слово, что больше не будет так сильно реагировать на слова мальчишек.
Потом на сторону матери встала и бабушка, которая долго объясняла внуку смысл поступков людей.
— Ванечка, пойми, люди всегда будут хотеть выделиться из толпы, унижая слабого и надавливая на самые больные места. Они нашли твоё больное место и будут давить, ожидая от тебя ответа. А ты не отвечай — так им будет неинтересно тебя дразнить, и рано или поздно они перестанут это делать.
— Бабушка! — горячо воскликнул Ваня. — А почему мне нельзя знать о том, кто мой отец? Он что, плохой человек? Он совершил что‑то страшное? За что вам стыдно? Ну так если так и есть, не вы же виноваты в этом, а он? Вам не должно быть стыдно за него!
Бабушка Маша тогда улыбнулась и потрепала внука по щеке, над которой виднелся тёмный синяк, полученный в бою за честное имя Ивана.
— Тебе не надо знать того, чего не надо знать, вот и всё. Придёт время — ты всё узнаешь. Но не сейчас, не сегодня. И не в моих правилах раскрывать чужие тайны. Это дело твоей матери, и только она сама должна решить, когда сказать тебе правду.
А теперь бабушка Маша хотела, чтобы мама всё рассказала сыну. Но та продолжала сопротивляться, не желая открываться и говорить правду.
Иван искренне не понимал, что могло быть препятствием на пути правды, которая была для него так важна, которая была так нужна ему.
Так и рос Ваня в обществе мамы и бабушки, надеясь на то, что в один прекрасный день отец сам появится на пороге их дома и скажет сыну, что скучал. Поднимет его до потолка на своих сильных руках, а потом объяснит, что был на важном секретном задании, поэтому никак не мог рассказать Ване о том, что он его отец, — ведь подписал важные бумаги о неразглашении.
Таким представлял себе Иван своего отца — смелым героем, который находится на задании, но скоро вернётся. И все с завистью будут смотреть на мальчика, который гордо идёт по деревне, держа за руку своего отца‑героя.
От предвкушения, которое рисовало Ване его воображение, у мальчика даже подкашивались ноги — настолько ярко он представлял себе картину воссоединения отца и сына после долгой разлуки.
Его семья жила небогато. Бабушка и дед работали на местной ферме в коровнике, а мать — на птицефабрике. Все они трудились на благо родной деревни, никуда не выезжая и считая свою родину единственным местом, где могут быть по‑настоящему счастливы.
Дед так и умер, не побывав нигде в своей жизни, кроме родной Сосновки и пары деревень в радиусе пяти километров. Бабушка осталась с мамой, которая почти сразу после смерти отца родила сына.
Назвали Ваню в честь деда, которого обе женщины любили и отзывались о нём как о человеке честном, работящем и не склонном к вредным привычкам. Даже отчество — Иванович — было не от родного отца Вани, а от Ивана Игнатьевича.
— Я бы хотела, чтобы ты был похож на отца, — как‑то с вдохновением в голосе сказала Ване мать. — Не на своего, а на моего — на Ивана Игнатьевича, который был настоящим мужиком и никогда не боялся трудностей.
Ваня, никогда не видевший своего деда, тоже рисовал в воображении картинки идеального человека — того, кто следовал своему слову и никогда не обманывал других, жил по совести. Именно так говорила бабушка Маша о своём ушедшем муже.
Было у них ещё трое детей, помимо Галины. Но старший сын погиб на производстве, старательно зарабатывая деньги перед женитьбой. Средний сын давно жил в столице, оброс столичными привычками и очень редко приезжал в Сосновку. Мать Ивана оставалась в Сосновке.
А самая младшая сестра, Соня, вышедшая замуж в 18 лет за грузинского винодела (тот пытался в Сосновке наладить винодельческий бизнес, но прогорел), жила в Грузии с мужем и своими многочисленными детьми.
Иван тоже никуда не собирался уезжать — ему нравилась деревенская жизнь. А те картинки, которые показывали по телевизору про жизнь за пределами деревни, да и вообще за пределами их большой страны, мальчика пока ничем не привлекали.
Его волновало одно — кто его отец. Из‑за него ссорились бабушка и мама, из‑за него к Ивану приклеилось прозвище «безотцовщина», напоминавшее о незаслуженно полученном статусе.
Иван догадывался, что отец его жив. С годами он перестал верить в то, что тот — герой, которого мальчик выдумал в пять‑шесть лет и которым грел себе душу несколько лет подряд.
Теперь десятилетний Ваня подозревал, что его отец сидит в тюрьме. Именно на эту мысль натолкнул его друг Стёпка, чей дядька сидел за мошенничество.
— А ведь мать и тётка очень стесняются этого, — говорил Степан ошарашенному Ване. — И сестра моя двоюродная как в рот воды набрала. Все делают вид, что ждут его чуть ли не с фронта. А дядька сидит себе где‑то на Урале в тюряге и отдаёт долг родине, сидя за решёткой.
В воспоминаниях Ивана дядя Георгий — брат матери Стёпки — был хорошим человеком, обычным трудягой на ферме. Потом он связался с какой‑то компанией, попался на мошенничестве и загремел в тюрьму.
«Почему же такая же судьба не могла коснуться и отца Вани? — думал мальчик. — Может быть, мой отец тоже был нечестным на руку человеком. А что страшнее — вообще мог совершить более серьёзное преступление».
От этих мыслей сердце мальчика уже не трепетало — сжималось. Он всё время задавал матери наводящие вопросы, пытаясь узнать правду об отце любыми способами. Но Галина Ивановна была как скала — неприступна и молчалива.
Ни одной новой детали о своём родном отце Ваня не узнал за все десять лет жизни. Как будто и не было вовсе этого человека на земле. Просто его мать — святая, которая смогла родить без присутствия в её жизни мужчины.
И ведь Галина Ивановна так и продолжала жить, не обращая внимания на других мужчин, пытавшихся добиться её расположения. Она была холодна и неприступна. Её волновали только воспитание сына и здоровье матери, а всё остальное она считала бессмысленным и бесполезным.
Ваня, возможно, был бы рад, если бы мать смогла наладить свою личную жизнь. Но она этого не хотела и говорила об этом искренне, ничего не скрывая. Мужчины постепенно отсеивались, а сама женщина уже была не такой молодой и красивой, как в молодости.