Часы показывали четыре утра. Данила лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Из детской доносилось сопение — Женька наконец уснул, температура спала. Юля вырубилась рядом, не сняв халата. А он не мог.
Восьмое марта. Мама. Забыл.
Вчера всё скатилось в одну кучу: презентация не готова, начальство с утра обещало съесть без соли, если не сдаст отчёт. А к вечеру Женька разболелся — градусник показал тридцать девять и восемь. Юля металась между аптечкой и телефоном, ребёнок плакал, врача вызвали на дом.
Часов в восемь вечера он спохватился. Выскочил в подъезд, спустился на улицу. Метро уже закрыто, ларьки свернулись. Нашёл только печальные розы в круглосуточном — пять штук за триста рублей. Взял. Поднялся домой. Женька ревёт, Юля с градусником носится. Позвонил маме в девять.
— Мам, прости. Не успел. Всё как-то...
— Ничего страшного. Главное, ты жив-здоров. Женьку поцелуй от меня.
Положил трубку. Вроде не обиделась. Но чувствовал он себя так, будто забыл что-то важное на жаре. Отвратительно.
Юля ночью вставала к Женьке — температура вернулась. Данила проснулся около четырёх и понял, что больше не уснёт.
Лежал и думал. Мама никогда не жалуется. Говорит — всё нормально. Но он-то знает. Она для него всегда всё делала. В институте денег подкидывала, хотя сама с тремя работами моталась. Когда с Юлей свадьбу играли — половину банкета оплатила, сказала: пусть молодым будет полегче. Женьку нянчила, пока они оба на работе пропадали.
И вот — забыл.
Данила посмотрел на часы. Половина пятого. Тихо встал, оделся. Юля приоткрыла глаза, когда он выходил из спальни.
— Ты куда? — прошептала она.
— К маме надо. Скоро вернусь.
Спустился вниз. Позвонил в круглосуточную цветочную, номер нашёл в интернете. Девушка сонным голосом сказала, что у них только срезанные.
— А в горшках есть что-нибудь? — спросил он.
— В смысле?
— Ну, чтобы росло дальше. Не вяло.
— А-а, живые... Есть пара орхидей, фикус какой-то, бегонии вроде. Но магазин только в семь откроется.
Данила приехал ровно к семи. Продавщица зевала и смотрела на него как на сумасшедшего.
— Дайте всё, что в горшках.
— Всё?
— Всё, что есть живого.
Она ушла в подсобку. Вернулась с пятью горшками: две орхидеи, фиалки, какой-то зелёный куст и что-то с розовыми листьями.
— Это всё?
— Мы не питомник. Это на праздник завезли, разобрали ещё девятого. Остатки.
— Беру.
Заплатил четыре тысячи триста. Погрузил в машину. По пути заехал в другой магазин, который открывался в половине восьмого. Там взял ещё три горшка — герань, фикус и что-то похожее на маленькую пальму.
Мать жила в старой пятиэтажке на Водопьянова. Данила припарковался у подъезда около восьми. Вытащил первый горшок, поставил у двери. Потом второй. Третий. Понял, что не помещаются. Переставил плотнее. Шестой еле втиснул. Седьмой пришлось боком ставить. Восьмой вообще никак — поставил прямо перед дверью.
Отошёл, посмотрел. Коврик был полностью заставлен. От двери нельзя отойти — кругом горшки. Он усмехнулся. Представил, как мама утром откроет и не сможет выйти. Набрал её номер.
— Мам, проснулась?
— Данила? Ты чего так рано? Всё в порядке?
— Всё нормально. Просто не выходи из квартиры минут двадцать, ладно?
— Что?
— Потом объясню.
Закончил расставлять. Последний горшок поправил так, чтобы она его первым увидела. Отошёл, сфотографировал на телефон. Отправил маме.
— Теперь можешь открывать.
Через минуту дверь приоткрылась. Мать выглянула, посмотрела вниз. Замерла. Данил услышал, как она ахнула.
— Данила... Это что?
— Чтоб не завяли. Как букет.
Тётя Люда из соседней квартиры в этот момент вышла на площадку. Увидела горшки, остановилась.
— Вера, это тебе?
— Ага, — мать ответила, не оборачиваясь.
— Батюшки, да тут же пройти нельзя! Вера, ты как выходить собираешься?
— Не знаю.
Тётя Люда достала телефон, начала фотографировать. Мать стояла в дверях, держалась за косяк, смотрела на цветы. Данила видел, что она плачет. Подошёл, обнял.
— Прости, что вчера не доехал. Всё навалилось.
— Ты что, с ночи тут? — она обернулась.
— С пяти утра не спал.
— Господи. Ты же на работу...
— Успею.
Тётя Люда всё фотографировала, приговаривала — надо же, надо же. Мать смеялась сквозь слёзы, пыталась переставить горшки, чтобы хоть как-то выйти.
— Мам, давай я их на балкон отнесу. Или часть к себе заберу.
— Нет. Сама разберусь. Спасибо тебе.
Домой Данил вернулся около девяти. Юля сидела с Женькой на кухне, температура у ребёнка спала.
— Ты где был? — спросила она.
— У мамы.
— В такую рань?
— Ага.
Юля посмотрела на него, покачала головой. Ничего не сказала.
Вечером мать позвонила. Сказала, что все цветы расставила — часть на балконе, часть на подоконниках, один большой в прихожей оставила. Тётя Люда фотографию выложила в общий чат подъезда, теперь соседки обсуждают и спрашивают, где такого сына взять.
— Данила, ты молодец. Но больше так не делай. У меня сердце чуть не остановилось, когда я дверь открыла.
— Мам, я просто хотел...
— Я поняла. Спасибо.
Данила положил трубку. Юля смотрела на него из кухни.
— Что ты там натворил?
— Цветы подарил.
— Сколько?
— Восемь горшков.
— Данила! Ты с ума сошёл? Где ты их взял в шесть утра?
— Нашёл.
Юля засмеялась. Подошла, поцеловала его в щёку.
— Ты ненормальный. Но я тебя люблю.
Женька заковылял к отцу, обнял за ногу. Данила поднял его на руки. Всё было нормально. Мама не обиделась. Цветы не завянут.
Тётя Люда потом ещё неделю всем показывала фотографию — смотрите, мол, вот так надо матерей поздравлять. Мать первое время смущалась, потом привыкла. Поставила снимок на заставку телефона. Цветы поливала каждый день, разговаривала с ними. На балконе у неё теперь как в оранжерее — зелени полно, всё цветёт.
Данила иногда заезжает, смотрит. Мать показывает: вот этот подрос, а этот новые листья выпустил.
Восьмое марта он больше не забывает. Но те горшки — особенные. Мать говорит, что будет их растить, пока жива.
Данила верит.