Телефон зазвонил в 4.37 утра. Виктор Сергеевич Холодов не спал. Он вообще редко спал последние три года, с тех пор как Люда забрала Настю и переехала к матери в Пушкин. Сейчас он сидел на кухне, курил Яву и смотрел в окно на мёртвый ноябрьский двор. Пепельница была полна, кофейник остыл.
— Холодов, — сказал он в трубку, уже зная, что ничего хорошего этот звонок не принесет.
— Виктор Сергеевич, это дежурный. Вас срочно вызывают на Васильевский. Четыре трупа в расселенном доме на четырнадцатой линии.
Холодов затушил сигарету.
— Четыре?
— Так точно. И еще... — дежурный замялся. — Там уже какие-то люди приехали. Не наши. Велели передать, чтобы вы поторопились.
Не наши — это могло означать что угодно: КГБ, военная прокуратура, обком — ничего хорошего.
— Еду.
Ленинград в конце ноября — это особый вид ада. Не холод еще, но сырость, которая пробирает до костей. Ветер с залива, от которого не спасает никакой воротник, и темнота. В половине шестого утра темнота такая, словно солнце вообще решило не вставать. Холодов вышел из служебной Волги и сразу увидел, что дело плохо. У расселенного дома, облупленного, с заколоченными окнами на первом этаже, стояли три машины: милицейский УАЗик, скорая и черная Волга с номерами, от которых у любого опытного человека сводило зубы. Спецсерия. Возле подъезда курили двое в штатском. Не милиция, слишком хорошее пальто, слишком уверенные позы. Они проводили Холодова взглядами, но не окликнули.
В подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой и чем-то еще. Чем-то медным и тошнотворно-сладким. Холодов поднялся на третий этаж. Квартира была угловая, большая. Видимо, до революции здесь жили люди с достатком. Сейчас от былого великолепия остались только лепнина на потолке, покрытая трещинами, и огромные окна, заклеенные газетами.
Четыре тела лежали в разных комнатах. Первого Холодов увидел сразу в прихожей. Молодой парень, лет 25, может, чуть больше. Лежал на спине, остекленевшие глаза смотрели в потолок. На шее странная рана, будто кто-то одним движением рассек артерию.
— Чисто сработано, — сказал судмедэксперт Женя Барсуков, присевший рядом с телом. — Профессионально. Я такое только в учебниках видел. Ну и в одном деле восемь лет назад. Но там военный был, контуженный.
Холодов прошел дальше. Второй труп — в большой комнате, которая когда-то была гостиной. Этот постарше, под тридцать. Крепкий, широкоплечий. На лице застыло выражение крайнего удивления. Тоже рана на шее. Он пытался сопротивляться. Барсуков покачал головой.
— Не помогло. Это необычный человек сделал, Виктор Сергеевич. Это кто-то обученный, очень хорошо обученный.
Третий в соседней комнате. Самый молодой, лет двадцать. Почти мальчишка. Этот умер иначе. Удар в висок.
— Мгновенная смерть, — констатировал эксперт. — Даже не понял, что произошло.
Четвертый лежал в дальней комнате, у окна. Словно пытался убежать, но не успел. Этот был убит ножом.
— Время смерти? — спросил Холодов.
— Между полуночью и двумя часами ночи. Точнее скажу после вскрытия.
Холодов присел на корточках рядом с четвертым телом. Дорогие ботинки, импортные, финские, наверное. Джинсы-варёнки. Золотая цепочка на шее. Часы Сейко.
— Непростые ребята, совсем непростые. Документы? — спросил он у старшего опергруппы капитана Семенова.
Тот замялся, переглянулся с кем-то за спиной Холодова.
— Документы у нас, — раздался голос сзади.
Холодов обернулся. В дверях стоял человек лет пятидесяти в хорошем сером пальто. Лицо породистое, холеное. Глаза, как у рыбы, неподвижные, ничего не выражающие.
— Полковник Суслов, — представился он, не протягивая руки. — Особый отдел.
Особый отдел — это военная контрразведка. Холодов почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— Следователь Холодов, — сказал он. — Городская прокуратура. Это мое дело.
— Уже нет, — Суслов улыбнулся одними губами. — Но вы можете присутствовать. Пока.
— На каком основании?
— На том основании, — Суслов понизил голос, — что один из этих молодых людей — сын заместителя командующего округом, второй — племянник члена военного совета, третий — сын начальника политотдела Академии связи, четвертый — внук генерала Мельникова, того самого.
Холодов медленно выпрямился. Генерал Мельников. Легенда. Герой войны. Орденоносец. Личный друг кого-то в Москве. Говорили, что он звонит в Кремль напрямую.
— Это меняет подследственность? — спросил Холодов, хотя уже знал ответ.
— Это меняет все. — Суслов достал из кармана пачку Мальборо, закурил. — Но вот какая штука, Виктор Сергеевич. Мне нужен человек из гражданской прокуратуры для видимости, чтобы все было по закону. Вы идеальная кандидатура.
— Почему я?
— Потому что вы упрямый. Потому что вас трижды хотели уволить за несговорчивость. Потому что вы не берете взяток, я проверял. И потому что вы достаточно умны, чтобы понять: это дело нужно раскрыть. Быстро и тихо.
Холодов посмотрел на тела. Четыре молодых мужчины, сыновья и внуки генералов. Убиты профессионально, жестоко, без единого шанса на сопротивление.
— Что они здесь делали? — спросил он.
Суслов затянулся, выпустил дым.
— Это первый правильный вопрос, — сказал он. — И ответ вам не понравится.
— Мне редко что-то нравится.
— Они здесь развлекались. Приводили девочек. Иногда не совсем добровольно. Эта квартира была их клубом уже полгода.
— И никто не знал?
— Все знали. — Суслов снова улыбнулся рыбьей улыбкой. — Но это же дети генералов, Виктор Сергеевич. Неприкасаемые. Были.
Холодов почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от запаха крови, от понимания. Кто-то им отомстил. Очевидно. Вопрос «Кто?» и «Как его нашли?». Потому что эти мальчики были очень осторожны, их прикрывали, а тот, кто их убил, прошел сквозь все кордоны, как нож сквозь масло. Ни следов, ни свидетелей, ни отпечатков. Призрак.
Холодов снова посмотрел на рану на шее первой жертвы. Чистый разрез. Профессиональный.
— Военный? — спросил он.
— Почти наверняка. И не просто военный. Спецподготовка. Может, ВДВ. Может, что-то посерьезнее.
Что-то посерьезнее. Это означало ГРУ или КГБ. Холодов вдруг понял, почему Суслов так напряжен под маской холодного спокойствия.
— Вы боитесь, что это кто-то из своих, — сказал он.
Суслов не ответил. Только затушил сигарету о подоконник и бросил окурок в угол.
— Найдите его, Холодов. У вас неделя. Потом приедут люди из Москвы, и тогда... — Он не договорил. — Просто найдите его.
Он вышел, оставив Холодова наедине с четырьмя трупами и запахом крови. Виктор Сергеевич достал из кармана Яву, закурил.
— Неделя. Четыре трупа. Сыновья генералов и убийца-призрак.
Впервые за много лет он почувствовал что-то похожее на азарт. Это было настоящее дело. Не палка для отчетности, не бытовуха, не пьяная поножовщина. Что-то настоящее. И где-то в глубине души, там, где Холодов прятал все, что мешало работать, шевельнулась странная мысль. А что, если этот призрак сделал то, что должен был сделать кто-то другой? Что, если он не убийца, а палач?
Холодов затушил сигарету.
— Хватит, — сказал себе. — Ты следователь. Твое дело — искать правду, а не решать, кто прав.
Но мысль не уходила. Он подошел к окну, отодвинул газету. Внизу, во дворе, черная Волга Суслова уже уезжала. А рядом с милицейским УАЗиком стояла женщина в сером пальто, немолодая, с усталым лицом. Она смотрела прямо на окно, прямо на Холодова. Их взгляды встретились. Женщина отвернулась и быстро пошла прочь, к выходу со двора.
Холодов почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Кто она? Свидетель? Родственница жертв? Или...
Он бросился к выходу, сбежал по лестнице, выскочил во двор. Женщины не было. Только ветер с залива, сырость и темнота ленинградского ноября. И ощущение, что за ним наблюдают.
Ермолин проснулся за секунду до звонка будильника, как всегда. Тело помнило распорядок лучше, чем разум. Пять утра. Подъем. Сорок отжиманий. Холодный душ. Чай без сахара. Все как в учебке. Все как в горах под Кандагаром. Все как последние шесть месяцев подготовки к тому, что случилось этой ночью.
Он лежал в темноте съемной комнаты на Петроградской стороне, смотрел в потолок и ждал. Ждал, когда придет что-нибудь. Страх, сожаление, торжество. Хоть что-то. Ничего. Только пустота. Та самая выжженная пустота, которая поселилась в груди восемь месяцев назад, когда он вернулся из Афганистана и узнал про Лизу.
Ермолин сел на кровати, включил настольную лампу. На тумбочке лежала фотография в простой деревянной рамке. Девушка лет двадцати, светлые волосы, смеющиеся глаза. Младшая сестра. Единственный человек, ради которого стоило возвращаться.
— Четверо, — сказал он фотографии. — Осталось никого.
Голос прозвучал глухо в пустой комнате. Ермолин встал, подошел к окну. Ленинград просыпался. Серый, сырой, равнодушный. Где-то там, на Васильевском, уже работают следователи. Уже звонят по телефонам. Уже решают, как замять очередной скандал. Только на этот раз замять не получится.
Восемь месяцев назад он прилетел в Пулково рейсом из Ташкента. Служба в Афганистане, два ранения, орден Красной Звезды, который так и не забрал из военкомата. Капитан ГРУ в отставке, 34 года. Живой, что само по себе было чудом после всего, через что он прошел. Лиза должна была встречать. Вместо нее на выходе стояла мать, постаревшая на 20 лет за те три года, что он ее не видел.
— Андрюша, — сказала она, и по ее лицу он понял все.
Лиза умерла за два месяца до его возвращения. Выбросилась из окна общежития медицинского института. Официально несчастный случай. Следствие закрыто. Дело сдано в архив. Мать рассказала остальное уже дома, на кухне, за бутылкой водки, которую Ермолин выпил как воду. Компания. Четверо молодых людей из хороших семей. Вечеринка на квартире в расселенном доме. Лизу привела подруга. Сказала, что там весело, что там интересные люди. Лизе было двадцать. Она верила в добро. Она не понимала, что для некоторых людей слово «нет» ничего не значит. Ее нашли утром на набережной под окнами общежития. В кармане записка из трех слов: «Простите, не могу».
— Я ходила в милицию, — говорила мать. — Ходила в прокуратуру. Везде стена. Знаешь, что мне сказали? Ваша дочь сама пошла на эту вечеринку. Сама выпила. Сама.
Мать не смогла договорить.
— Кто? — спросил Ермолин.
Мать покачала головой.
— Андрюша, не надо. Это люди. Это не те люди, с которыми можно...
— Кто?
И она назвала имена. Четыре имени. Четыре фамилии. Сын заместителя командующего округом. Племянник члена военного совета. Сын начальника политотдела. Внук генерала Мельникова. Неприкасаемые.
Ермолин налил себе чая, сел за стол. На столе лежала папка, толстая, потрепанная, с карандашными пометками на полях. Шесть месяцев работы. Слежка, опросы, подкуп, шантаж. Весь арсенал, которому его учили для работы против врагов государства. Только теперь враги были свои. Он открыл папку. Четыре фотографии, приколотые к первой странице. Четыре лица. Теперь четыре трупа.
Никита Сомов, 25 лет. Сын генерал-лейтенанта Сомова. Заводила компании. Тот, кто придумал клуб в расселенном доме. Тот, кто первым. Ермолин закрыл глаза. Он помнил каждую секунду. Как вошел в квартиру через черный ход, пока охрана курила у парадного. Как Сомов обернулся на звук и даже не успел удивиться. Одно движение. Чистое, как в учебнике. Артерия. Три секунды и готово.
Второй — Дмитрий Казарин, племянник члена военного совета. Этот успел среагировать, даже попытался ударить. Сломанная рука, потом горло. Тоже быстро.
Третий — Алексей Панфилов, сын начальника политотдела. Самый молодой, 20 лет. Стоял в углу, смотрел, как умирают друзья, и не мог пошевелиться. Удар в висок, мгновенно.
Четвертый — Игорь Мельников, внук легенды. Этот пытался бежать, бросился к окну, хотел выпрыгнуть, как Лиза. Ермолин догнал его в три шага.
— За что? — прохрипел Мельников.
— Ты знаешь? — ответил Ермолин. — И увидел в его глазах понимание, узнавание, страх.
— Ермолина, — выдохнул Мельников. — Ты ее брат.
— Она просила вас остановиться, — сказал Ермолин. — Вы не остановились.
Чай остыл. Ермолин отодвинул чашку, закрыл папку. Странное дело, он не чувствовал себя убийцей. Убийца — это тот, кто отнимает жизнь у невинного. А эти четверо не были невинными. Они были... Он искал слова и не находил. Не преступники, преступников судят. Не враги, с врагами воюют. Они были чем-то другим. Болезнью, гнилью. Тем, что нужно вырезать, чтобы остальное тело выжило.
Он встал, подошел к окну. В стекле отразилось его лицо. Обычное лицо, ничем не примечательное. Короткие темные волосы, серые глаза, шрам на подбородке от осколка под Гератом. Лицо человека, которого никто не запомнит в толпе. Лицо, которое он годами учился делать незаметным.
Где-то внизу, на улице, женщина вела ребенка в детский сад. Мальчик лет пяти, в синей курточке, с красным портфельчиком. Он смеялся чему-то, показывал маме на голубей. Ермолин смотрел на них и думал о Лизе. Она тоже когда-то была такой. Маленькой, смешливой, верящей в добро. Когда родители погибли в автокатастрофе, ей было 12. Ермолину 26, уже офицер, уже в системе. Он забрал ее к себе, растил как мог. Когда уехал в Афганистан, оставил под присмотром матери, тети Вали, единственной оставшейся родни. Думал, защитил. Думал, все будет хорошо. Не защитил.
В дверь постучали. Три коротких удара, пауза, еще два. Условный сигнал. Ермолин открыл. На пороге стояла женщина лет пятидесяти в сером пальто. Тетя Валя.
— Входи.
Она вошла, села на табурет у двери, не раздеваясь, не снимая платка.
— Я была там, — сказала она. — Видела.
— Зачем?
— Хотела убедиться.
Ермолин кивнул. Он понимал. Тетя Валя любила Лизу как родную дочь. Когда все случилось, она ходила по инстанциям вместе с матерью, собирала показания, искала свидетелей и везде натыкалась на стену.
— Там был следователь, — сказала она. — Немолодой, с усталым лицом. Он смотрел в окно, а я стояла во дворе. Наши глаза встретились.
— Он тебя запомнил?
— Не знаю, я ушла сразу.
Ермолин нахмурился. Это было ошибкой. Нельзя было светиться рядом с местом. Нельзя было привлекать внимание.
— Больше туда не ходи.
— Я знаю. — Тетя Валя помолчала. — Андрюша, что теперь?
— Теперь ждать.
— Они будут искать.
— Пусть ищут. — Он сел напротив нее. — Они не знают, кого искать. Для них я — призрак. Человек без лица, без имени, без мотива.
— А если найдут?
Ермолин пожал плечами.
— Тогда найдут.
Тетя Валя смотрела на него долго, изучающе. Потом сказала:
— Ты изменился. Там, в Афганистане, ты стал другим.
— Все меняются.
— Не так. — Она покачала головой. — Раньше в тебе было тепло. Сейчас лед. Даже когда ты говоришь о Лизе, лед.
Ермолин не ответил. Что тут скажешь? Она права. Там, в горах, под обстрелами, в засадах, он выжег из себя все лишнее. Страх, жалость, сомнения. Оставил только то, что помогает выжить. И убить.
— Иди домой, — сказал он, — и не приходи больше. Если меня возьмут, ты ничего не знаешь, поняла?
Тетя Валя встала, у двери обернулась.
— Она бы не хотела этого, Андрюша. Лиза бы не хотела, чтобы ты...
— Лиза мертва, — перебил Ермолин. — Ее желание больше не имеет значения. Имеет значение только справедливость.
Дверь закрылась. Ермолин остался один. Он достал из-под кровати небольшой чемодан. Внутри документы на три разных имени, деньги, смена одежды, билет на поезд до Москвы на завтра. План отхода разработан еще месяц назад. Но он не собирался уезжать. Пока нет. Потому что дело не закончено. Четверо мертвы, да, но были и другие. Те, кто знал и молчал. Те, кто прикрывал. Те, кто закрыл дело о смерти Лизы, написав «Несчастный случай». Следователь Горохов из районной прокуратуры. Он вел дело. Он получил звонок сверху и похоронил все улики.
Ермолин достал из папки еще одну фотографию. Полноватый мужчина лет 45 с залысинами и масляными глазками. Пятый. Но не сейчас. Сейчас ждать. Пусть уляжется пыль. Пусть следствие зайдет в тупик. Пусть решат, что убийца исчез. А потом...
Ермолин убрал фотографию, закрыл чемодан, задвинул под кровать. Подошел к окну. Ленинград жил своей жизнью. Трамваи, прохожие, голуби. Никто не знал, что этой ночью мир стал чуть чище. Никто не знал, что в этом сером городе появился человек, для которого слово «неприкасаемое» больше ничего не значит. Ермолин достал из кармана складной нож. Тот самый. Протер лезвие, хотя оно и так было чистым. Он вымыл его еще ночью, сразу после. В отражении лезвия мелькнуло его лицо. И на секунду ему показалось, что он видит не себя, а кого-то другого. Кого-то, кого он не узнает.
— Не превратился ли ты в то же чудовище? — спросил внутренний голос.
Ермолин убрал нож.
— Нет, — сказал вслух. — Чудовище убивает невинных. Я нет.
Но голос не унимался.
— А кто решает, кто виновен? Ты? С каких пор ты судья?
Ермолин не ответил. За окном начинался дождь, мелкий, холодный, бесконечный. Типичный ленинградский ноябрь. Где-то на другом конце города следователь Холодов начинал свое расследование. Охота началась.
Холодов не спал уже 36 часов. Кофе в термосе давно остыл, но он все равно пил. Привычка, выработанная годами. В кабинете горела только настольная лампа, отбрасывая желтый круг на разложенные папки. За окном темнело. Ноябрьский день в Ленинграде и так короткий, а сегодня еще и тучи висели над городом, как мокрое одеяло. На столе лежали четыре личных дела. Четыре фотографии, четыре трупа. Никита Сомов, Дмитрий Казарин, Алексей Панфилов, Игорь Мельников. Холодов знал о них уже многое. И официальное, и то, что шепотом рассказывали в курилках. Но ему нужен был убийца. А убийца был как призрак.
— Виктор Сергеевич.
В дверях стоял молоденький лейтенант из канцелярии. Петров или Павлов? Холодов вечно путал.
— Что?
— Вам из военкомата Петроградского района. Запрос по личному составу, который вы отправляли.
Лейтенант положил на край стола тонкую папку и исчез. Холодов потянулся за ней. Он отправил запросы во все военкоматы города, искал отставников с боевым опытом. Судмедэксперт Барсуков был прав. Такому не учат на гражданке. Это армия. Спецподразделение. Афганистан. В папке было 17 имен. 17 человек с Петроградской стороны, уволенных в запас за последние три года, имевших боевой опыт. Холодов начал читать. Сержант, рядовой, прапорщик. Все не то. Связисты, водители, интенданты. И вдруг... Ермолин Андрей Михайлович. Капитан. ГРУ. Уволен в запас в 1987 году. Служба с 1982 по 1987, в том числе три года в составе ограниченного контингента в ДРА. Ранений два. Награды. Орден Красной Звезды. Не востребован.
Холодов остановился. Орден не востребован. Человек заработал Красную Звезду в Афганистане и не забрал ее. Почему? Офицеры обычно гордятся наградами, а этот не пришел. Следователь сделал пометку карандашом и продолжил читать. Еще 16 имен. Никто больше не зацепил. Он вернулся к Ермолину. ГРУ. Три года в Афганистане. Два ранения. Это не просто боевой опыт. Это тот самый опыт. Разведка, диверсии. Работа ножом в тишине. Холодов достал чистый лист и начал писать запрос в адресное бюро.
Утром следующего дня Холодов сидел в приемной полковника Суслова. Ждал уже сорок минут. Суслов был занят. Секретарша смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Наконец дверь открылась.
— Заходи.
Кабинет Суслова был образцом советского минимализма. Стол, стулья, портрет Дзержинского, сейф. Никаких личных вещей, никаких фотографий семьи. «Человек без лица», — подумал Холодов, как и тот, кого они ищут.
— Докладывай, — Суслов не предложил сесть.
Холодов остался стоять.
— Я проверил всех отставников с боевым опытом в радиусе пяти километров от места преступления. Один кандидат вызывает интерес.
— Кто?
— Капитан Ермолин, ГРУ. Три года в Афганистане.
Суслов не шевельнулся, но что-то в его лице изменилось. Едва заметно, на долю секунды. Холодов это заметил и запомнил.
— Почему он?
— Профиль совпадает, подготовка, навыки. Живет на Петроградской, в 15 минутах от Васильевского острова. И еще... — Холодов помедлил. — Мельников перед смертью что-то сказал. Охранник у парадного слышал крик из квартиры. Не слово, но крик. Возможно, Мельников узнал убийцу.
— Возможно, — повторил Суслов без выражения. — Что еще?
— Мне нужен доступ к личному делу Ермолина. Полному. Не той выжимке, что дают в военкомате.
Суслов долго смотрел на него своими рыбьими глазами.
— Зачем тебе это, Холодов?
— За тем, что я веду расследование. Или делаю вид, что веду.
Пауза.
— Садись.
Холодов сел. Суслов открыл ящик стола, достал папку, тонкую, невзрачную, без маркировки, и положил перед следователем.
— Ермолин Андрей Михайлович. Я запросил его дело вчера, еще до того, как ты пришел.
Холодов не показал удивления, хотя внутри все сжалось. Суслов был на шаг впереди. Всегда.
— Читай, — сказал полковник. — Вслух. Мне интересна твоя реакция.
Холодов открыл папку.
— Ермолин Андрей Михайлович. 1954 года рождения. 34 года. Родители. Отец — инженер. Мать — учительница. Погибли в автокатастрофе в 1976 году. Остались двое детей. Андрей и... — Он замолчал.
— Продолжай. — Голос Суслова был ровный.
— И Елизавета. Лиза. 1966 года рождения.
Холодов поднял глаза.
— Лиза, — повторил он. — Та самая Лиза.
— Продолжай.
— Елизавета Михайловна Ермолина. Студентка Первого Ленинградского медицинского института. Скончалась в феврале 1988 года. Официальная причина — несчастный случай. Выпала из окна общежития.
Холодов закрыл папку. Февраль 1988. 9 месяцев назад.
— Восемь, — поправил Суслов. — Но ты понял суть. Ее брат — капитан ГРУ. Она погибла. Он...
Холодов потер переносицу.
— Какая связь между Лизой Ермолиной и этими четырьмя?
Суслов встал, подошел к окну. За стеклом моросил дождь. Всё тот же бесконечный ленинградский дождь.
— Квартира на Васильевском, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты знаешь, для чего они ее использовали?
— Знаю. Приводили девочек. Иногда недобровольно.
— Лиза Ермолина была на вечеринке в той квартире. В январе. За месяц до смерти.
Холодов почувствовал, как холод пробирается под кожу.
— Вы хотите сказать?..
— Я ничего не хочу сказать. Я констатирую факты. Девочка была на вечеринке. Через месяц выбросилась из окна. Записка: "Простите, не могу". Дело закрыл следователь Горохов из районной прокуратуры. Заключение: несчастный случай.
— Несчастный случай, — повторил Холодов с горечью. — Конечно. Горохов получил звонок. Сверху. Дело похоронили.
Суслов обернулся.
— Теперь ты понимаешь, Холодов, это не просто убийство, это месть. Продуманная, подготовленная, исполненная безупречно. Капитан ГРУ потратил полгода, чтобы найти тех, кто уничтожил его сестру. И нашел.
Холодов молчал. В голове складывалась картина. Страшная, логичная, почти неизбежная.
— Но доказательств нет, — сказал он наконец. — Ни отпечатков, ни свидетелей, ни орудия убийства. Только профиль и мотив.
— Верно.
— Тогда зачем вы мне это показываете?
Суслов вернулся к столу, сел, сложил руки.
— Потому что у тебя есть выбор, Холодов. Ты можешь копать дальше, найти Ермолина, допросить, попытаться прижать. И тогда... — Он помедлил. — Тогда ты столкнешься с людьми, которые очень не хотят, чтобы это дело было раскрыто. Отцы убитых и не только. Если выяснится, что их сыновья насиловали девочек, а они прикрывали, это конец карьер, конец репутаций, конец всего.
— А если я не буду копать?
Суслов чуть наклонил голову.
— Тогда дело уйдет в архив. Через год его закроют. Убийца исчезнет, все будут довольны. Кроме меня.
— Кроме тебя, — согласился Суслов. — Но ты и так не бываешь доволен. Это твоя проблема, Холодов. Ты не умеешь закрывать глаза.
Холодов встал.
— Адрес Ермолина?
— Петроградская сторона. Улица Ленина, дом 8, квартира 31. Комната в коммуналке.
— Я поеду к нему.
— Знаю. Поэтому и говорю тебе все это. — Суслов снова посмотрел ему в глаза. — Будь осторожен. Этот человек убил четверых за одну ночь. Профессионально, без эмоций. Если он решит, что ты угроза...
— Я понял.
Холодов взял папку и пошел к двери.
— Холодов!
Он обернулся.
— Я хочу, чтобы это дело было раскрыто, — сказал Суслов. — По-настоящему. Не для галочки, не для отчета. Раскрыто.
— Почему?
Долгая пауза.
— Потому что неприкасаемых не должно быть. Ни среди жертв, ни среди убийц.
Холодов кивнул и вышел.
Он сидел в служебной Волге напротив дома номер 8 по улице Ленина. Дождь барабанил по крыше. В окнах третьего этажа горел свет. Желтый, тусклый, как во всех ленинградских коммуналках. Ермолин был там. Человек, который 9 месяцев жил с мертвой сестрой в сердце. Который 6 месяцев выслеживал ее убийц. Который две ночи назад вошел в квартиру и вышел, оставив четыре трупа. Человек без лица.
Холодов думал о Насте, своей дочери, которую не видел уже полгода, о Люде, которая забрала ее и уехала в Пушкино. О том, что сделал бы он сам, если бы кто-то... Нет, не думать об этом. Он достал блокнот и записал: «Ермолин А.М. Главный подозреваемый. Мотив — месть за сестру. Возможности полностью соответствуют. Доказательства отсутствуют». И ниже, после паузы: «Следователь Горохов закрыл дело Лизы Ермолиной. Проверить».
Свет в окне третьего этажа погас. Холодов завел машину и медленно поехал прочь. Он еще не знал, что Ермолин стоял у окна и видел его Волгу. Видел, как она отъезжала, и делал свои выводы. Охота продолжалась. Только теперь охотников было двое, и каждый из них считал себя правым.
Ермолин отошел от окна и сел на продавленный диван. Комната тонула в темноте. Только уличный фонарь бросал косые полосы света на потолок. Волга следователя. Номера он запомнил еще днем, когда заметил ее у военкомата. Теперь под окнами. Быстро работает. Он не чувствовал страха. Вообще ничего не чувствовал. Как будто та часть души, которая отвечала за эмоции, выгорела дотла еще в Афганистане. Или позже, когда он стоял у закрытого гроба Лизы и понимал, что закрытый он потому, что падение с восьмого этажа не оставляет лица.
На столе лежала толстая папка, шесть месяцев работы, фотографии, записи разговоров, схемы передвижений. Все, что он собрал о четверых, теперь это улика против него самого. Ермолин встал, взял папку и подошел к печке-голландке в углу комнаты. Открыл дверцу. Положил руку на первый лист. Фотография Никиты Сомова, сделанная у ресторана «Астория». И остановился. Нет, пусть найдут. Пусть прочитают. Пусть узнают, что делали эти четверо, не только с Лизой. Пусть это станет частью дела. Он закрыл дверцу печки и убрал папку обратно в шкаф под стопку старых журналов.
Потом достал из-под матраса письма. 17 писем от Лизы. Все, что она написала ему в Афганистан за три года. Он перечитывал их так часто, что бумага истерлась на сгибах. Первое письмо — август 1984 года. Ей было 18. «Андрюша, я поступила. Представляешь, на лечебный факультет, как мечтала. Конкурс был страшный, но я сдала. Тетя Валя плакала от счастья. Она говорит, что мама бы гордилась. Я тоже так думаю. Береги себя там. Я жду тебя». Он помнил, как читал это письмо в палатке под Кандагаром, когда снаружи грохотали разрывы. Помнил, как улыбался, впервые за месяц.
Последнее письмо. Декабрь 1987 года. За два месяца до ее смерти. «Андрюша, ты скоро приедешь? Мне нужно тебе что-то рассказать. Не по почте. Лично. Это важно. Пожалуйста, приезжай скорее». Он приехал в феврале, на похороны.
Утро выдалось серым, как и все ленинградские утра в ноябре. Холодов сидел в архиве Петроградского РОВД и листал дело Елизаветы Ермолиной. Тонкая папка. Позорно тонкая для человеческой жизни. Протокол осмотра места происшествия. Фотографии. Он заставил себя посмотреть, хотя желудок сводило. Заключение судмедэксперта. Смерть наступила в результате множественных травм, несовместимых с жизнью, полученных при падении с высоты. Показания соседки по комнате. Лиза последние недели была сама не своя. Не ела, не спала, плакала по ночам. На вопросы не отвечала. И заключение следователя Горохова. «Несчастный случай. Дело закрыть».
Холодов достал блокнот и записал: «Горохов В.Н. Где сейчас? Кто звонил?»
— Товарищ следователь?
Он поднял голову. В дверях стоял молодой лейтенант, тот самый, что выдал ему дело.
— Тут вас спрашивают, — говорит, — по делу Ермолиной.
Холодов нахмурился.
— Кто?
— Не представился, пожилой. Говорит, что был ее преподаватель.
Капитан Дорохов оказался совсем не тем, кого Холодов ожидал увидеть. Невысокий, сухонький старик лет шестидесяти пяти, с аккуратной седой бородкой и внимательными глазами за толстыми стеклами очков. Одет в поношенное, но чистое пальто. В руках потертый портфель.
— Дорохов Петр Ильич, — представился он, пожимая руку Холодову. — Доцент кафедры анатомии Первого медицинского. Вел у Лизы Ермолиной практические занятия.
Они сели в пустом кабинете для допросов. Дорохов положил портфель на колени и некоторое время молчал, собираясь с мыслями.
— Я прочитал в газете про убийство на Васильевском, — наконец сказал он. — Там не было имен, но я... Я узнал адрес. Это та самая квартира.
Холодов подался вперед.
— Какая квартира?
— Куда ее затащили.
— Тишина.
— Рассказывайте, — сказал Холодов. — Все, что знаете.
Дорохов снял очки и протер их платком. Руки у него слегка дрожали.
— Лиза была лучшей студенткой на курсе. Не просто умной, по-настоящему талантливой. Она хотела стать хирургом, детским хирургом. Говорила, что хочет спасать тех, кто не может спасти себя сам. — Он замолчал, глядя в окно. — В январе она пришла ко мне, после каникул. Я ее не узнал. Похудела, под глазами круги, руки трясутся. Я спросил, что случилось. Она расплакалась.
— Она рассказала вам?
— Не все. Только... только что была на вечеринке. Что там были какие-то люди. Что ей подсыпали что-то в вино. Что она очнулась утром в чужой квартире, одна, и не помнила, как добралась до общежития. — Дорохов достал из портфеля платок и промокнул глаза. — Я сказал ей: иди в милицию, напиши заявление. Она посмотрела на меня так, как на ребенка, который не понимает, как устроен мир, и сказала: «Петр Ильич, вы не понимаете. Их отцы — генералы. С ними ничего нельзя сделать».
— Она назвала имена?
— Одно. Мельников. Сказала: «Мельников сказал, что если я кому-то расскажу, меня отчислят. И брата моего найдут. Он же в Афганистане. С ним может случиться что угодно».
Холодов записывал, не поднимая головы. Рука двигалась автоматически.
— Я пытался ее убедить, — продолжал Дорохов. — Говорил, что есть честные люди, что правда восторжествует. Господи, какой я был дурак! Она только покачала головой и ушла.
— Вы больше не разговаривали?
— Один раз. За неделю до... до конца. Она пришла забрать какие-то бумаги из деканата. Я столкнулся с ней в коридоре. Она улыбнулась мне. Первый раз за два месяца. И сказала: «Не волнуйтесь, Петр Ильич, скоро все закончится». — Он снова замолчал. — Я думал, она имеет в виду экзамены. Или что ей стало лучше. А она...
— Почему вы не пришли раньше? — спросил Холодов. — После ее смерти.
Дорохов посмотрел на него с такой болью, что Холодов пожалел о вопросе.
— Я приходил. К следователю Горохову. Сказал все, что знал. Он записал. А потом позвонил мне и сказал, что дело закрыто. Что это несчастный случай. Что мои показания не имеют отношения к обстоятельствам гибели. И добавил... — Дорохов сглотнул. — Добавил, что если я буду распространять клевету на уважаемых людей, у меня могут быть проблемы с работой.
— И вы замолчали.
— Да. Я замолчал. Мне 63 года, товарищ следователь. Жена болеет. Пенсия через два года. Я испугался. — Он поднял глаза на Холодова. — Но теперь они мертвы. Все четверо. И мне больше нечего бояться. Поэтому я здесь.
Холодов вышел из РОВД в начале третьего. Голова гудела от информации. Картина складывалась. Страшная, но логичная. Четверо золотых мальчиков изнасиловали студентку. Угрожали ей и ее брату. Она не выдержала и покончила с собой. Брат вернулся из Афганистана, узнал правду и отомстил. Классическая трагедия мести. Если бы не одно «но». Брат офицер ГРУ. Профессионал. Он не оставил ни одной улики, ни отпечатков, ни свидетелей, ни следов. Даже если Холодов соберет все показания, Дорохова, соседки по комнате, тети Вали, это будет только мотив, а мотив — не доказательство. Чтобы посадить Ермолина, нужно что-то железное. Или нужно, чтобы он сам признался.
Холодов остановился посреди тротуара. «А ты хочешь его посадить?» Вопрос возник сам собой, и ответа на него не было. Он думал о Насте. О том, что сделал бы, если бы кто-то причинил ей такое. О том, смог бы он остановиться. Нет, не думать об этом. Он достал сигарету и закурил. Руки не дрожали, и это его удивило.
Телефон-автомат на углу. Холодов подошел, опустил двушку, набрал номер. Суслов.
— Это Холодов. Есть новая. Свидетель, преподаватель Ермолиной. Она рассказала ему про изнасилование. Назвала имя Мельникова.
Пауза.
— Это хорошо, — сказал Суслов. — Это очень хорошо.
— Приезжай. Есть кое-что еще.
— Что?
— У Ермолина был сослуживец в Афганистане. Некто Виктор Чалый, прапорщик. Сейчас живет в Ленинграде, работает на Кировском заводе. Они до сих пор общаются.
— И?
— Чалый вчера взял отгул. Никому не сказал куда. Вернулся поздно вечером. — Холодов затянулся сигаретой. — Думаете, он помогал?
— Думаю, нам нужно с ним поговорить. Срочно.
Холодов повесил трубку и посмотрел на небо. Тучи висели низко, обещая снег. Где-то в этом городе Ермолин тоже смотрел на небо. И тоже думал о следующем шаге. Охота продолжалась.
Виктор Чалый жил в коммуналке на Нарвской. Три комнаты, общая кухня, запах жареного лука и мокрого белья. Холодов поднялся на четвертый этаж, отдышался и постучал. Дверь открыла пожилая женщина в халате.
— Чалый! Третья дверь налево. Только он спит, со смены пришел.
— Разбудите.
Женщина посмотрела на удостоверение и исчезла в коридоре. Через минуту появился Чалый. Коренастый мужик лет 35, небритый, в майке-алкоголичке. Глаза настороженные, но не испуганные.
— Прокуратура... — он зевнул. — Что случилось?
— Поговорить надо. Можно войти?
Чалый пожал плечами и отступил в сторону. Комната была маленькая. Койка, стол, табурет, шкаф. На стене фотография. Группа солдат на фоне гор, выгоревшая трава, бронетранспортер. Холодов узнал Чалого, моложе, худее, с автоматом на плече. Рядом стоял высокий офицер с усталым лицом. Ермолин.
— Афган? — спросил Холодов.
— 85-й, Панджшер.
— Вы служили с капитаном Ермолиным. — Это был не вопрос.
Чалый сел на койку, достал сигарету.
— Служил два года, а что?
— Где вы были позавчера вечером?
Чалый прикурил, затянулся.
— На рыбалке, под Зеленогорском, один.
— Кто может подтвердить?
— Рыба, — он усмехнулся. — Не поймал ничего, если вам интересно. Холодно было.
Холодов сел на табурет. Достал блокнот, но не открыл. Просто держал в руках.
— Виктор Николаевич, я не буду ходить вокруг да около. Позавчера ночью убили четверых человек. Все сыновья генералов. Убийца — профессионал. Военная подготовка, спецназ или разведка. В городе таких единицы. Ермолин — один из них. У него мотив. Эти четверо изнасиловали его сестру. Она покончила с собой.
Ничего. Ни дрогнувшей руки, ни изменившегося взгляда. Чалый умел держать лицо.
— Я знаю, что вы общаетесь, — продолжил Холодов. — Знаю, что вы взяли отгул в день убийства. Знаю, что вернулись поздно.
— Рыбалка, — повторил Чалый. — Могу показать удочки.
— Вы ему помогали?
Чалый затушил сигарету в консервной банке.
— Слушай, следователь, я не знаю, кто убил этих людей. Но если ты думаешь, что я сдам боевого товарища, ты ошибся дверью. Это не армия, это убийство.
— Это справедливость.
Слово повисло в воздухе. Чалый смотрел прямо, без вызова, без страха.
— Ты знаешь, что они с ней сделали? — спросил он тихо. — Знаешь, как она умирала? Восьмой этаж. Закрытый гроб. Двадцать лет девочке было.
— Знаю.
— И что? Посадишь брата за то, что он отомстил за сестру?