Холодов не ответил.
— Андрюха мне жизнь спас, — сказал Чалый. — Дважды. Один раз вытащил из-под обстрела, когда меня в ногу ранило. Второй прикрыл от осколка. У него шрам на спине, видел бы ты. Я ему по гроб жизни должен.
— Это не освобождает от ответственности.
— Ответственности? — Чалый хмыкнул. — А где была ответственность, когда эти суки ее насиловали? Где была ответственность, когда следователь закрыл дело? Где была ответственность, когда она стояла на подоконнике и понимала, что никто, никто ей не поможет?
Он встал, подошел к окну.
— Я тебе ничего не скажу. Можешь арестовать — не скажу. Можешь бить — не скажу. Мы в Афгане и не такое терпели.
Холодов тоже встал.
— Я не собираюсь вас арестовывать. Пока. Но подумайте вот о чем. Если Ермолин попадется, а он попадется рано или поздно, то попадетесь и вы, как соучастник.
— Я не соучастник, это мы еще выясним.
Холодов пошел к двери, но остановился.
— Передайте ему кое-что, если увидите.
Чалый молчал.
— Передайте, что я понимаю, но закон есть закон, и я буду делать свою работу.
Он вышел, не дожидаясь ответа.
Тамара Алексеевна Зинченко работала в морге 23 года. Она видела все. Утопленников, повешенных, сгоревших, расчлененных. После первой сотни трупов перестала считать. После второй перестала видеть кошмары. Когда Холодов вошел в секционную, она как раз заканчивала вскрытие. Пожилой мужчина, инфаркт. Ничего интересного.
— Виктор Сергеевич. — Она стянула перчатки. — Редкий гость. Кофе?
— Если можно.
Они прошли в ее кабинет. Крошечную комнату с письменным столом, заваленным бумагами, и портретом Пирогова на стене. Зинченко включила электрический чайник.
— Догадываюсь, зачем пришел. Четверо с Васильевского? Дело забрал особый отдел.
— Знаю.
— Суслов уже был. Забрал все материалы. — Она усмехнулась. — Официальные материалы.
Холодов посмотрел на нее внимательно.
— А неофициальные?
Зинченко достала из ящика стола папку.
— Двадцать лет режу мертвецов. Имею право на паранойю. Всегда делаю копии. На всякий случай. — Она положила папку на стол. — Четыре тела. Все здоровые молодые мужчины. Все убиты холодным оружием, предположительно, боевым ножом с односторонней заточкой. Клинок около 18 сантиметров. Удары точные, экономные. Никаких лишних движений.
— Это я знаю.
— А вот это ты не знаешь. — Она открыла папку, достала фотографию. — Мельников. Три ножевых в корпус. Но посмотри на руки.
Холодов взял снимок. На ладонях Мельникова глубокие порезы.
— Защитные раны?
— Нет. Он схватился за лезвие. Пытался вырвать нож. Это значит, он видел убийцу. Смотрел ему в лицо и боролся. Охранник слышал крик. Мельников что-то кричал перед смертью.
— Вот именно. — Зинченко достала еще одну фотографию. — А теперь смотри сюда. Под ногтями Мельникова эпителий. Чужой. Он царапался.
Холодов замер.
— Вы взяли образец?
— Взяла. И вот тут начинается интересное. — Она понизила голос. — Суслов забрал все образцы. Все. Сказал для экспертизы в Москве. Но я, скажем так, я забыла отдать один.
Она достала из кармана халата маленькую пробирку.
— Тамара Алексеевна, не надо...
— Не благодари. Я видела фотографии этой девочки, Ермолиной. Видела заключение. Несчастный случай. Видела, как Горохов закрыл дело за три дня. Хоть раз хочу увидеть, как виновные ответят.
— Виновные уже мертвы.
— Не все. — Она посмотрела ему в глаза. — Кто-то дал команду закрыть дело. Кто-то прикрывал этих мразей полгода. Кто-то знал, что они творят. И молчал.
Холодов взял пробирку.
— Если сравнить с образцом Ермолина, то у тебя будет доказательство. Железное. — Она помолчала. — Вопрос в том, хочешь ли ты его использовать.
— Это моя работа.
— Это твой выбор, Виктор. — Она налила кофе в две чашки. — Закон — это инструмент. Им можно защищать людей, а можно прикрывать мразей. Зависит от того, в чьих руках.
Холодов молча пил кофе. Он думал о Насте. О том, что сделал бы сам.
— Есть еще кое-что, — сказала Зинченко. — Не знаю, важно ли. Один из убитых, Казарин, был болен. Сифилис, вторая стадия. Не лечился.
— И что?
— А то, что он продолжал развлекаться, зная, что болен, зная, что заражает.
Холодов поставил чашку.
— Спасибо, Тамара Алексеевна.
— Не за что благодарить. — Она отвернулась к окну. — Просто найди правду, какой бы она ни была.
На улице начался снег. Мелкий, колючий, противный. Холодов поднял воротник и пошел к метро. Пробирка лежала во внутреннем кармане. Доказательство. Железное, как сказала Зинченко. Он мог отдать ее Суслову, мог провести экспертизу официально, мог посадить Ермолина и закрыть дело. А мог потерять. Случайно. Бывает.
«Ты следователь или судья?»
Телефон-автомат на углу. Холодов остановился, посмотрел на него. Позвонить Суслову? Рассказать про образец? Или... Он достал из кармана двушку, покрутил в пальцах. И тут увидел его. Через дорогу у газетного киоска. Высокий мужчина в сером пальто. Стоял неподвижно, смотрел прямо на Холодова. Ермолин. Их взгляды встретились. Секунда, две, три. Ермолин чуть наклонил голову, то ли приветствие, то ли вызов. Потом развернулся и пошел прочь, растворяясь в снегопаде. Холодов рванулся за ним, но светофор переключился, поток машин отрезал путь. Когда он перебежал дорогу, у киоска уже никого не было. Только следы на свежем снегу, уходящие в переулок.
Холодов стоял и смотрел на эти следы. Он знает, что я его ищу. Знает и не прячется. Почему? Снег падал все гуще, заметая следы. Через минуту их не станет. Как будто никого и не было. Призрак.
Снег заметал следы. Холодов стоял у газетного киоска еще минуту, может, две. Смотрел в переулок, куда ушел Ермолин. Потом достал сигарету, закурил. Он не прячется, он ждет. Но чего?
Пробирка во внутреннем кармане казалась тяжелее, чем была. Доказательство. Железное. Достаточно провести экспертизу, и дело закрыто. Холодов выбросил сигарету и пошел к метро. В кабинете было холодно. Батареи едва грели. Холодов сидел над бумагами, но не читал. Смотрел на телефон. Позвонить Суслову? Рассказать про образец?
Дверь открылась без стука.
— Виктор Сергеевич, Суслов!
Как будто услышал мысли. Полковник вошел, аккуратно прикрыл дверь. Сел напротив, положил на стол тонкую папку.
— Я принес тебе подарок.
Холодов не шевельнулся.
— Что это?
— Дело Елизаветы Ермолиной. Полное. — Суслов чуть улыбнулся. — То, которое следователь Горохов так старательно похоронил.
Холодов медленно взял папку. Открыл. Первая страница. Протокол осмотра места происшествия. Общежитие мединститута. Восьмой этаж. Время обнаружения тела. 6.47 утра. Записка на столе. «Простите, не могу».
— Читай дальше, — сказал Суслов.
Вторая страница. Показания соседки по комнате, Марины Соловьевой. Последние недели Лиза почти не ела, не спала, плакала по ночам. Я спрашивала, что случилось, она не говорила. За день до этого сказала мне: «Марина, если со мной что-то случится, не верь тому, что напишут».
Холодов перевернул страницу. Показания капитана Дорохова — те самые, которые Горохов потерял. Подробные, с именами. И еще один документ. Рапорт участкового от января 1988 года. Жалобы от соседей дома на 14-й линии Васильевского острова. Шум, крики, подозрительные посетители в расселенной квартире.
— Рапорт был отозван через два дня, — сказал Суслов. — Угадай, кто позвонил.
— Генерал Мельников.
— Умный мальчик.
Холодов закрыл папку.
— Зачем вы мне это показываете?
Суслов откинулся на спинку стула. Рыбьи глаза смотрели без выражения.
— Потому что ты все равно докопаешься. Ты такой. Упрямый. Несговорчивый. — Пауза. — Мне нужно, чтобы ты понял картину целиком.
— Какую картину?
— Ермолин убил четверых. Это факт.
— Факт. У тебя есть доказательства. Я знаю про образец от Зинченко. Не делай удивленное лицо. Ты можешь его посадить.
— Можешь даже добиться расстрела. Четыре трупа все-таки.
Холодов молчал.
— Но... — Суслов поднял палец. — Есть нюанс. Если дело дойдет до суда, всплывет все. Вечеринки в квартире, изнасилование, самоубийство девочки. Генеральские сынки, которых покрывали годами. Скандал, газеты, позор на весь Союз.
— И?
— И Москва этого не хочет. — Суслов наклонился вперед. — Москва хочет тишины. Дело должно быть закрыто. Тихо. Без суда. Без огласки.
Холодов почувствовал, как сжимаются кулаки.
— Вы предлагаете мне отпустить убийцу?
— Я предлагаю тебе подумать, — Суслов встал. — У тебя есть сутки. Потом я заберу дело полностью. И образец тоже.
Он пошел к двери, но остановился на пороге.
— Ермолин знает, что ты его нашел. И знает про образец. Чалый передал.
— Откуда вы?..
— Я все знаю, Виктор Сергеевич. Это моя работа.
Дверь закрылась. Холодов сидел неподвижно. Сутки. Он открыл папку снова. Перечитал показания Дорохова. «Она сказала: "Их отцы — генералы. С ними ничего нельзя сделать". Я пытался убедить ее написать заявление. Она отказалась. Сказала: "Они найдут брата. Он в Афганистане. С ним может что угодно случиться"». Брат вернулся из Афганистана в 1987. Сестра умерла в феврале 1988. Он приехал на похороны и опоздал. Закрытый гроб.
Холодов закрыл глаза. Он вспомнил Настю, дочь. Ей сейчас двенадцать. Столько же, сколько было Лизе, когда погибли ее родители. Что бы он сделал, если бы с Настей случилось такое? Если бы ее, а потом она... «Ты следователь, не судья».
Он открыл глаза. Достал из кармана пробирку. Поставил на стол. Маленькая стеклянная трубочка. Внутри кусочек кожи убийцы. Доказательство. Железное.
Адрес Горохова нашелся в справочнике. Улица Марата, коммуналка на третьем этаже. Холодов позвонил в дверь. Открыла пожилая женщина в халате.
— Вам кого?
— Горохова Виктора Николаевича.
— Третья дверь по коридору.
Горохов оказался маленьким, лысеющим человеком лет пятидесяти. Бывший следователь, сейчас на пенсии по здоровью. Открыл дверь комнаты, увидел удостоверение Холодова и побледнел.
— Я по делу Ермолиной, — сказал Холодов. — Елизаветы. Февраль этого года.
Горохов отступил в комнату.
— Я... я не понимаю, о чем вы.
— Понимаете? — Холодов вошел, закрыл дверь. — Вам позвонили сверху. Приказали закрыть дело. Вы закрыли. Показания Дорохова потеряли. Заключение несчастный случай.
Горохов сел на кровать. Руки дрожали.
— Вы не понимаете. Объясните. Мне позвонил... — Горохов сглотнул. — Сам, лично. Сказал: «Виктор Николаевич, у вас ведь внуки? В школу ходят? Было бы жаль, если бы с ними что-то случилось по дороге».
Холодов молчал.
— Я испугался. — Горохов поднял на него глаза. — Вы бы не испугались? У меня двое внуков, семь и девять лет. Я... я не мог рисковать.
— Кто звонил?
— Не знаю. Голос незнакомый. Но он знал все. Где живут внуки. В какую школу ходят. Каким маршрутом. — Горохов закрыл лицо руками. — Я двадцать лет честно служил. Ни одной взятки. Ни одного закрытого дела за деньги. А тут... — он всхлипнул. — Это были дети, понимаете? Мои внуки. Я не мог.
Холодов смотрел на него. Маленький человек. Сломанный. Раздавленный системой, которой служил двадцать лет.
— Я знал, что делаю подлость, — прошептал Горохов. — Знал. Это девочка, Ермолина. Я читал показания Дорохова. Я все понял. И все равно закрыл дело. — Он поднял голову. — Вы пришли меня арестовать?
Холодов долго молчал.
— Нет, — сказал он наконец. — Я пришел понять.
— Что понять?
— Цену молчания.
На улице стемнело. Холодов вышел по Марата к Невскому, не замечая прохожих. Цена молчания. Горохов молчал, и Лиза умерла. Соседи молчали, и вечеринки продолжались. Милиция молчали, и генеральские сынки оставались неприкасаемыми. Все молчали, все боялись, все берегли своих детей, свои карьеры, свои жизни. А потом пришел человек, который молчать не стал.
Холодов остановился у витрины магазина. В стекле отражалось его лицо, усталое, небритое, с красными от бессонницы глазами. «Ты следователь. Твоя работа — найти убийцу и отдать под суд». Он достал из кармана пробирку, посмотрел на нее. «А если закон защищает насильников? Если суд покрывает убийц в генеральских погонах? Если правда никому не нужна, тогда что?»
Телефон-автомат на углу. Холодов подошел, снял трубку. Набрал номер.
— Суслов слушает.
— Это Холодов.
Пауза.
— Уже решил?
— Нет, но у меня есть вопрос.
— Слушаю.
— Что будет с Ермолиным, если я отдам вам образец?
Долгое молчание.
— Он исчезнет, — сказал Суслов наконец. — Тихо, без суда, без протокола.
— Несчастный случай. Как с его сестрой?
— Именно.
Холодов повесил трубку. Он шел домой пешком. Три часа по ночному Ленинграду. Снег прекратился. Небо расчистилось. Звезды горели холодным белым огнем. Пробирка лежала в кармане. Доказательство. Он мог отдать ее Суслову, и Ермолин исчезнет. Тихо, как хочет Москва. Он мог провести экспертизу официально, и тогда суд. Скандал. Правда выйдет наружу. Но Ермолина расстреляют. Он мог потерять образец, и тогда... Тогда что? Тогда убийца останется на свободе. Четыре трупа без наказания. Закон в мусорной корзине. Но эти четверо...
Холодов остановился посреди моста. Внизу чернела Нева, покрытая первым тонким льдом. Эти четверо насиловали девушек. Одна из них покончила с собой. Их покрывали, защищали, делали неприкасаемыми. Они были болезнью. Ермолин — хирург, который вырезал опухоль. Но ты не хирург. Ты следователь.
Холодов достал пробирку. Посмотрел на нее в свете фонаря. Потом убрал обратно в карман. Завтра. Завтра он примет решение. А сегодня ему нужно увидеть Ермолина. Лично, глаза в глаза. Спросить, зачем ты не прячешься? Зачем ждешь? Чего ты хочешь?
Дома, в пустой холодной квартире, Холодов сел за стол. Достал блокнот. Написал: «Дело Ермолина. Факты. 1. Убил четверых. Доказано. 2. Мотив. Месть за сестру. Доказан. 3. Жертвы-насильники, виновные в смерти Е. Ермолиной. 4. Система покрывала жертв. Система убила Е. Ермолину. 5. Ермолин сделал то, что не сделал закон. Вопрос. Что делать?»
Он смотрел на эти строчки. Потом дописал: «Вопрос два. Кто я? Следователь или человек?» И подчеркнул дважды.
Утром Холодов не поехал в прокуратуру. Он позвонил, сказался больным. Впервые за 12 лет службы. Секретарша Мина Павловна ахнула в трубку, спросила, не нужно ли вызвать врача. Холодов буркнул что-то про простуду и повесил трубку. Пробирка лежала на столе. Рядом блокнот с вчерашними записями. Вопрос 2. Кто я? Следователь или человек? Он смотрел на эти слова, пока не зарябило в глазах. Потом надел пальто и вышел.
Дом на Петроградской стороне, старый, доходный, с облупившейся лепниной и темным парадным. Холодов поднялся на третий этаж. Дверь — обычная деревянная с номером 17. Он постоял минуту, потом постучал. Тишина. Шаги. Щелчок замка. Дверь открылась. Ермолин стоял в проеме. Высокий, худой, с коротко стриженными волосами, тронутыми сединой. Глаза — серые, спокойные, без выражения. На правой скуле три тонких царапины, почти зажившие. Мельников царапал убийцу.
— Следователь Холодов, — сказал Ермолин. — Не вопрос, констатация. Входите.
Он отступил в сторону. Холодов вошел. Комната была маленькой. Кровать, стол, шкаф, два стулья. На стене никаких фотографий, ничего личного. Только календарь за прошлый год, так и не снятый.
— Чай? — спросил Ермолин.
— Нет.
— Тогда садитесь.
Холодов сел на стул у окна. Ермолин напротив, на край кровати. Между ними полтора метра и пропасть.
— Вы знаете, зачем я здесь? — сказал Холодов.
— Знаю. Чалый предупредил.
— Да.
Ермолин смотрел на него, прямо, открыто, без вызова и без страха. Так смотрят люди, которым нечего терять.
— У меня есть доказательства, — сказал Холодов. — Образец кожи из-под ногтей Мельникова. Экспертиза подтвердит, что это вы.
— Я знаю.
— Почему вы не бежите?
Ермолин чуть наклонил голову, будто вопрос его удивил.
— Куда?
— Куда угодно. У вас были сутки. Больше. Вы могли исчезнуть.
— Мог.
— Тогда почему?
Ермолин помолчал. Потом встал, подошел к шкафу. Достал из-под стопки журналов толстую папку. Холодов узнал ее по описанию Суслова. Досье.
— Вот, — сказал Ермолин, положив папку на стол перед следователем, — шесть месяцев работы, фотографии, записи, схемы. Имена свидетелей, которые боялись говорить. Имена девушек, которых они... — Он запнулся. — Использовали. Семь имен. Одна в психиатрической больнице. Две уехали из города. Остальные молчат.
Холодов не притронулся к папке.
— Зачем вы мне это даете?
— Потому что вы спросили, почему. — Ермолин сел обратно на кровать. — Я не прячусь, потому что прятаться значит признать, что я сделал что-то неправильное, а я нет.
— Вы убили четырех человек.
— Я убил четырех насильников, которых защищала система. Которые довели мою сестру до самоубийства, которые продолжали бы это делать с другими девушками снова и снова. — Голос Ермолина оставался ровный. Ни злости, ни боли, только факты. — Вы читали дело Лизы?
— Читал.
— Тогда вы знаете, она пришла к Дорохову, рассказала, назвала имя. Дорохов пошел к следователю. И что?
Холодов молчал.
— Горохову позвонили, — продолжал Ермолин. — Пригрозили внуками. Дело закрыли. Показания потеряли. Лиза узнала об этом за неделю до смерти. Поняла, что справедливости не будет. Никогда.
Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, серое ноябрьское небо давило на крыши.
— Она написала мне в декабре, просила приехать. Сказать лично. Я получил письмо в феврале. Почта из Афганистана шла месяцами. Приехал на похороны.
— Закрытый гроб, — вспомнил Холодов. — Падение с восьмого этажа.
— Мне дали посмотреть на нее, — сказал Ермолин тихо. — В морге. Перед тем, как закрыли крышку.
Он замолчал. Холодов ждал.
— Ей было 22 года, — сказал Ермолин наконец. — Она хотела стать врачом, лечить людей. В последнем письме, том, которое я получил слишком поздно, она написала: «Андрюша, мне страшно. Но я справлюсь. Только приезжай».
Он повернулся к Холодову.
— Она ждала меня, а я не приехал.
Тишина в комнате стала густой, осязаемой. Холодов смотрел на человека напротив. Убийцу, профессионала, капитана ГРУ в отставке. И видел брата, который не успел.
— Это не оправдание, — сказал он наконец.
— Я не оправдываюсь.
— Закон.
— Закон? — Ермолин усмехнулся. Коротко, без веселья. — Какой закон? Тот, который закрыл дело моей сестры? Тот, который защищал этих четверых, пока они насиловали девушек? Тот закон, следователь?
Холодов не ответил.
— Я был в Афганистане три года, — продолжал Ермолин. — Видел, как умирают люди. Хорошие и плохие. Случайно и намеренно. Знаете, что я понял?
— Что?
— Что справедливость — это не то, что написано в книгах. Справедливость — это когда виновный получает то, что заслужил. Ни больше, ни меньше.
Он встал, подошел к кровати. Приподнял матрас. Под ним лежала стопка писем, перевязанных бечевкой.
— Семнадцать писем, — сказал Ермолин. — За три года. Она писала мне о занятиях, о подругах, о том, как скучает, о том, что гордится мной. Ни в одном письме ни слова о том, что случилось в январе.
Он положил письма обратно.
— Она не хотела, чтобы я волновался, чтобы сделал что-то глупое, чтобы рисковал собой. Она защищала меня оттуда, из Ленинграда, а я не смог защитить ее.
— Что вы хотите от меня? — спросил Холодов.
Ермолин посмотрел на него долго, внимательно.
— Ничего.
— Тогда зачем впустили?
— Потому что вы — первый честный человек в этом деле. Чалый сказал: «Вы не берете взяток. Вас трижды хотели уволить. Вы могли отдать образец Суслову и забыть, но не отдали».
Холодов непроизвольно коснулся кармана, где лежала пробирка.
— Я хочу, чтобы вы знали правду, — сказал Ермолин. — Всю. Не ту, которую напишут в деле. Не ту, которую похоронит особый отдел. Настоящую.
Он указал на папку.
— Там. Все. Имена, даты, показания. То, что Горохов потерял. То, что Суслов хочет спрятать. Если это выйдет наружу, будет скандал. Генералы, покрывательство, изнасилование.
— Вы хотите, чтобы я это опубликовал?
— Я хочу, чтобы вы решили сами.
Ермолин сел обратно на кровать.
— У вас есть 24 часа, так сказал Суслов, верно? После этого дело заберут, образец исчезнет, я исчезну. И все будет, как хочет Москва, тихо, чисто, без последствий.
— А если я проведу экспертизу официально?
— Тогда меня расстреляют, но правда выйдет наружу. Дело Лизы поднимут, имена прозвучат. — Он помолчал. — Я готов к этому.
Холодов встал, подошел к окну. Внизу на улице стояла его Волга. Он оставил ее за углом, но Ермолин наверняка видел.
— Вы понимаете, что я должен вас арестовать?
— Понимаю.
— Прямо сейчас?
— Да.
Холодов обернулся. Ермолин сидел неподвижно. Руки на коленях, спина прямая.
— Готов.
— Почему вы не сопротивляетесь?
— Потому что я закончил. — Ермолин посмотрел на него, и впервые в его глазах мелькнуло что-то живое. Ни страх, ни сожаление. Что-то похожее на облегчение. — Они мертвы. Лиза отомщена. Больше мне ничего не нужно.
Холодов стоял у окна, и в голове его бились две мысли, как два поезда, идущих навстречу друг другу. Он убийца. Четыре трупа. Закон есть закон. Они были насильниками. Система их покрывала. Он сделал то, что не сделал закон. Пробирка жгла карман. Папка лежала на столе. Ермолин ждал.
— У меня есть дочь, — сказал Холодов вдруг. — Настя, двенадцать лет. Живет с матерью в Пушкине.
Ермолин молча смотрел на него.
— Если бы с ней случилось то, что с Лизой... — Холодов запнулся. — Если бы система закрыла дело, если бы виновные остались безнаказанными...
Он не закончил, не смог.
— Вы бы сделали то же самое, — сказал Ермолин. — Не вопрос, утверждение.
Холодов не ответил. Он взял папку со стола. Тяжелую, толстую, набитую чужой болью и чужими преступлениями.
— Я вернусь завтра, — сказал он. — В восемь утра. С ордером.
Ермолин кивнул.
— Я буду здесь.
Холодов пошел к двери. Остановился на пороге.
— Досье. Я его прочитаю. Сегодня ночью.
— Я знаю.
— И приму решение.
— Я знаю.
Холодов открыл дверь. Обернулся в последний раз. Ермолин сидел на кровати, неподвижный, спокойный, готовый ко всему. Человек, которому нечего терять. Человек, который уже мертв, просто еще не похоронен.
— Прощайте, капитан.
— До завтра, следователь.
Дверь закрылась. На улице шел снег. Первый настоящий снег этой зимы. Крупные хлопья падали медленно, покрывая город белым саваном. Холодов сел в машину, положил папку на пассажирское сидение, достал пробирку, посмотрел на нее. Доказательство, приговор, выбор. Он завел мотор и поехал домой, читать досье человека, которого должен был арестовать, и думать о том, что такое справедливость.
Холодов читал досье до четырех утра. Кухонный стол был завален фотографиями, записями, схемами. Пепельница переполнена. Кофе остыл в чашке, третьей за ночь. Семь имен, семь девушек. Одна в психиатрической больнице под Выборгом. Две уехали из Ленинграда. Одна в Мурманск, другая в Ташкент, к родственникам. Остальные молчали, боялись, прятались. И Лиза, восьмая, которая не смогла ни молчать, ни прятаться, ни жить.
Ермолин работал шесть месяцев. Методично, терпеливо, как учили в ГРУ. Опрашивал, записывал, фотографировал. Подкупал санитарок в больницах, официанток в ресторанах, дворников в домах. Собирал по крупицам картину, которую следствие не захотело увидеть. В папке лежала копия рапорта участкового Петрова, того самого, что Суслов показывал вчера. Ермолин достал ее раньше. Каким-то образом. «Квартира используется для встреч молодежи. Поступали жалобы на шум. Рекомендую проверку». Резолюция красным карандашом. «Отозвать. Вопрос решен. Мельников».
Холодов закурил очередную сигарету. В папке были показания медсестры из приемного покоя Первой городской. 19-летняя студентка поступила в январе 87-го. Множественные травмы, следы насилия. Отказалась называть имена. Выписалась через три дня. Через месяц перевелась в другой институт. Были фотографии четверых, сделанные скрытой камерой, на улицах, у ресторанов, возле той самой квартиры на Васильевском. Молодые, самоуверенные, неприкасаемые. Были записи разговоров. Холодов не знал, как Ермолин их получил, и не хотел знать. Пьяный смех, хвастовство, имена. «Помнишь ту рыжую, которая царапалась?» «Мельник ее успокоил, он умеет».
Холодов отложил бумаги, потер глаза. За окном светало. Серый ленинградский рассвет, первый снег на подоконнике. Пробирка лежала на столе, рядом с пепельницей. Доказательство. Он мог сейчас позвонить Суслову, сдать образец, сдать досье, сдать Ермолина. Дело закроют тихо. Капитан ГРУ исчезнет. В лагерь, в психушку, в могилу. Генералы вздохнут с облегчением. Система продолжит работать, а он, Холодов, получит повышение. Или хотя бы спокойную жизнь.
«У меня есть дочь, Настя, 12 лет».
Он представил ее лицо. Светлые косички, веснушки на носу, смех, звонкий, чистый. Представил, как она взрослеет. Поступает в институт, идет на вечеринку, представил худшее и понял, что Ермолин был прав.
В семь утра Холодов позвонил Зинченко.
— Тамара Алексеевна, образец, который вы мне дали.
— Какой образец? — Голос судмедэксперта был сонным, но настороженным.
— Тот, которого не существует.
Пауза.
— Я потеряла его, — сказала Зинченко медленно. — Вчера вечером. Случайно уронила в раковину. Смыла водой. Как неосторожно. Возраст. Руки уже не те.
Холодов положил трубку. Взял пробирку. Вышел в ванную. Открыл кран. Смотрел, как вода уносит единственное прямое доказательство.
— Прости, закон, но справедливость важнее.
Без пятнадцати восемь он стоял у двери Ермолина. Поднялся на третий этаж, прошел по обшарпанному коридору. Постучал. Тишина. Постучал снова.
— Открыто! — глухой голос изнутри.
Холодов вошел. Ермолин сидел за столом у окна. Перед ним чистый лист бумаги и ручка. Он был выбрит, одет в свежую рубашку. На кровати лежал собранный вещмешок.
— Вы пришли, — сказал он без удивления.
— Я обещал.
— С ордером?
Холодов покачал головой. Ермолин посмотрел на него. Впервые за все время в его глазах мелькнуло что-то живое. Не надежда, скорее признание.
— Образец?
— Утерян, случайно.
Ермолин кивнул, медленно, понимающе.
— Садитесь, Виктор Сергеевич.
Холодов сел на единственный стул, положил папку на стол, ту самую, с досье.
— Я читал всю ночь.
— Я знаю.
— Семь девушек. Может, больше. Те, кто не попал в ваши записи.
— Девять, — сказал Ермолин. — Двоих я не смог найти. Уехали слишком далеко.
Холодов достал сигареты. Руки не дрожали. Он удивился этому.
— Что вы собираетесь делать?
Ермолин посмотрел в окно. Снег все еще шел. Мягкий, тихий.
— Уеду. Сегодня. Чалый достал билет до Владивостока.
— А потом?
— Потом не знаю. Может, в тайгу. Может, на Сахалин. Там нужны люди, которые умеют работать руками. — Он помолчал. — Мне все равно некуда возвращаться. Лизы нет. Родителей нет. Эта комната — просто комната.
Холодов смотрел на него, на человека, который убил четверых и не чувствовал раскаяния. На человека, который потерял все и все равно нашел силы действовать. Преступник или палач, исполнивший приговор, который не вынес суд.
— Досье, — сказал Холодов. — Я заберу его.
Ермолин поднял бровь.
— Зачем?
— Там имена, свидетели, доказательства того, что делали эти четверо. Если правильно использовать...
— Ничего не изменится, — перебил Ермолин. — Генералы замнут. Свидетелей запугают. Вы же знаете, как работает система.
— Знаю. — Холодов встал. Подошел к окну, встал рядом с Ермолиным. — Но я 12 лет в прокуратуре. Есть люди в Москве, журналисты, которые не боятся. Есть «Огонёк», «Московские новости». Гласность, перестройка. Может, это не просто слова?
Он повернулся к Ермолину.
— Четверых уже не посадят, они мертвы. Но можно сделать так, чтобы люди узнали, кем они были на самом деле и почему погибли.
Ермолин долго молчал.
— Вы рискуете карьерой?
— Я рискую ей 12 лет. Привык.
— Суслов вас уничтожит.
— Попробует.
Ермолин усмехнулся первый раз за все время.
— Вы странный человек, следователь.
— Мне говорили.
Они стояли у окна. Убийца и следователь, который должен был его арестовать.
— Поезд в одиннадцать, — сказал Ермолин наконец. — Московский вокзал.
— Я не приду вас провожать.
— Я не жду.
Холодов взял папку со стола, повернулся к двери.
— Капитан!
— Да.
— Письма Лизы, те семнадцать. Что вы с ними сделаете?
Ермолин не ответил сразу. Подошел к кровати, достал из-под матраса перевязанную стопку конвертов, потертых, зачитанных до дыр.
— Возьму с собой.
Он прижал их к груди, на секунду, не больше. Потом убрал в вещмешок.
— Это все, что у меня осталось от нее.
Холодов кивнул.
— Прощайте, капитан.
— Прощайте.
На улице Холодов остановился. Закурил, глядя на окна третьего этажа. Снег падал на папку в его руках. Тяжелую, набитую чужой болью и чужими преступлениями. Доказательство. Не против Ермолина. Против системы.
Он сел в машину, завел мотор, ехал по утреннему Ленинграду. Мимо Невы, мимо Исаакия, мимо Дворцовой площади. Город просыпался, не зная, что этой ночью один человек принял решение, которое изменит жизни многих. На Литейном Холодов припарковался у здания прокуратуры. Посидел минуту, глядя на серый фасад. Потом достал блокнот. Написал: — На имя Г.П. Заявление об увольнении по собственному желанию. Зачеркнул. Написал снова: — Редакция журнала «Огонёк». Москва. К сведению главного редактора.
Суслов позвонил в полдень.
— Где образец, Холодов?
— Утерян.
— Утерян, — повторил полковник. Голос был ровный, но Холодов слышал в нем сталь. — Как удобно.
— Несчастный случай.
— Ермолин, конечно, тоже утерян.
Холодов молчал.
— Поезд на Владивосток ушел два часа назад, — сказал Суслов. — Я знаю, мои люди были на вокзале.
— Почему не задержали?
Долгая пауза.
— Потому что иногда, Холодов, справедливость важнее закона. Даже для нас.
Он повесил трубку. Холодов сидел в своем кабинете, глядя на телефон. Даже для нас. Может быть, он ошибался насчет Суслова. Может быть, полковник с рыбьими глазами тоже когда-то терял кого-то. Тоже знал, каково это, когда система предает. А может, просто решил, что мертвый капитан ГРУ в тайге — меньшая проблема, чем живой капитан ГРУ на суде. Холодов не знал и не хотел знать.
Письмо в «Огонёк» ушло через неделю. Ответ пришел через месяц. Короткий, осторожный, но заинтересованный. Еще через три месяца вышла статья «Без имен Ермолина и Лизы, но с именами четверых погибших», с намеками на то, кем они были, с вопросами, которые никто не хотел задавать.
Генерал Мельников вышел на пенсию по состоянию здоровья в апреле 89-го. Следователь Горохов умер от инфаркта тем же летом. Соседи говорили, что последние месяцы он много пил и разговаривал сам с собой. Холодова не уволили, но и не повысили. Он продолжал работать, как работал всегда. Брал дела, которые никто не хотел брать. Искал справедливость там, где ее не было. Иногда по ночам он думал о капитане ГРУ, который сейчас где-то в тайге или на Сахалине, или еще дальше. Жив ли он? Нашел ли покой? Холодов не знал, но хотел верить, что да.
Эпилог. Владивосток. Март 1989 года. Ермолин стоял на берегу Амурского залива, глядя на серое море. В кармане последнее письмо Лизы. То самое, декабрьское. «Андрюша, приезжай. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Это важно. Я жду тебя. Твоя Лиза». Он приехал. Слишком поздно. Но сделал то, что должен был.
Ветер трепал полы его куртки. Соленые брызги летели в лицо. Ермолин достал письмо. Перечитал в последний раз, хотя знал каждое слово наизусть. Потом разжал пальцы. Ветер подхватил бумагу, понес над волнами белый листок на фоне серого неба.
— Прощай, сестренка, — сказал Ермолин.
Впервые за год заплакал.
Дело об убийстве четырех человек на 14-й линии Васильевского острова было официально закрыто в феврале 1989 года с формулировкой «за невозможностью установить виновного». Капитан Ермолин Андрей Михайлович в розыск объявлен не был. Его дальнейшая судьба неизвестна.