Люб, я тебя умоляю. Мне больше не к кому.
Светка сидела у меня на кухне и плакала. Настоящими слезами — тушь текла, нос красный, руки тряслись. Я смотрела на неё и думала — двадцать лет дружбы. Со школы. Она была свидетельницей на моей свадьбе. Я крестила её дочку Настю. Двадцать лет — это не просто подруга. Это почти сестра.
– Маме нужна операция. На сердце. В Москве, в Бакулева. По квоте полгода ждать, а врач сказал — нельзя ждать. Платно — пятьсот тысяч.
Пятьсот тысяч. У меня на счету было пятьсот восемьдесят. Мы с Лёшей копили три года. На первый взнос за дом в Калужской области — участок уже присмотрели, шесть соток, рядом речка. Лёша мечтал о доме с детства. Каждый вечер после смены на складе открывал ноутбук и смотрел проекты — одноэтажный, с верандой, с баней.
Три года мы не ездили в отпуск. Три года я брала подработки — вела бухгалтерию для трёх ИП по вечерам. Лёша работал сверхурочно каждую субботу. Нашему сыну Мишке двенадцать — он ни разу не был на море.
– Свет, это все наши деньги. Мы на дом копили.
– Я верну. Клянусь. Через полгода максимум. Продам мамину дачу, как только она после операции восстановится. Дача стоит семьсот — хватит и тебе вернуть, и маме на реабилитацию.
Дача у Светкиной мамы и правда была. Хороший участок, двенадцать соток в Серпуховском районе. Дом крепкий, отец строил. Я там бывала — летом на шашлыки ездили.
– Люб, у мамы одна операция — и всё. Она потом как новая будет. Врач сказал — девяносто процентов успеха. Но надо быстро.
Я смотрела на Светку. На её заплаканное лицо. На руки, которые комкали салфетку. И вспоминала, как в десятом классе она отдала мне свою куртку, потому что я порвала свою, а мама не могла купить новую до зарплаты. Как сидела со мной в больнице, когда я рожала Мишку — Лёша был в командировке, а она приехала в три часа ночи с термосом чая.
Я позвонила Лёше. Объяснила. Он молчал минуту. Потом сказал:
– Если она точно вернёт.
Я перевела Светке пятьсот тысяч. Со счёта, на котором осталось восемьдесят рублей. Не тысяч. Рублей. Три года — и восемьдесят рублей на балансе.
Светка обнимала меня, плакала, повторяла — «я верну, Любочка, клянусь, я всё верну». Уехала. Я осталась на кухне. Вымыла её чашку. Вытерла стол. Села. Посмотрела в окно.
Лёша вечером пришёл с работы, сел рядом. Мы молчали. Дом с верандой и баней отодвинулся на неизвестный срок.
Через неделю я позвонила Светке — узнать, как мама. Светка говорила бодро. Мама в Москве, готовится к операции, анализы сдаёт. Всё по плану. Я выдохнула. Значит, не зря.
Через месяц позвонила снова.
– Как мама?
– Уже дома. Операция прошла. Врачи говорят — отлично.
– Слава богу, Свет.
– Люб, я помню про деньги. Дачу выставим летом. Обязательно.
Я поверила. Потому что двадцать лет.
Прошёл ещё месяц. Лёша спросил:
– Она что-нибудь говорит про деньги?
– Говорит, летом дачу продаст.
– Сейчас апрель. Значит, к августу?
– Наверное.
Лёша кивнул. Он не давил. Но я видела — каждый раз, когда он открывал ноутбук с проектами домов, он быстро закрывал вкладку. Думал, что я не замечаю. Я замечала.
В мае Светка перестала брать трубку. Не сразу — сначала сбрасывала на третьем гудке и писала «занята, перезвоню». Потом перестала писать. Я звонила — тишина. Писала в мессенджер — две галочки, прочитано, без ответа.
За три недели мая я позвонила ей одиннадцать раз. Написала семнадцать сообщений. Три из них — длинных, с вопросами про деньги. Остальные — просто «Свет, ты как?».
Ответ пришёл один. Короткий. «Люба, я всё помню. Просто сейчас сложный период. Скоро выйду на связь».
Сложный период. У нас у всех сложный период. У Мишки начались репетиторы перед восьмым классом — четыре тысячи в месяц за математику. Лёше урезали сверхурочные — склад сократил смены. Я потеряла одного из трёх ИП — закрылся. Каждая тысяча на счету. А у Светки — сложный период.
В июне я решила поехать к ней. Позвонила — не взяла. Написала — не ответила. Поехала без предупреждения. Она жила в Чехове, сорок минут от нас. Я знала адрес наизусть — сколько раз к ней ездила за эти годы.
Дверь открыл муж Светки, Олег. Выглядел нормально. Не растерянный, не больной — обычный мужик в домашних штанах.
– Люб, привет. Свет на работе.
– Олег, вы мне можете сказать — как мама Светина? После операции?
Он посмотрел на меня странно.
– Какой операции?
У меня похолодело внутри.
– На сердце. В Бакулева. Весной.
Олег нахмурился.
– Люб, Галина Петровна ни на какую операцию не ложилась. Она в марте ездила в санаторий под Кисловодском. Три недели. Суставы лечила.
Я стояла в дверях и смотрела на Олега. Санаторий. Суставы. Не Бакулева. Не сердце.
– Олег, Светлана заняла у меня пятьсот тысяч на операцию маме.
Он побледнел. Открыл рот. Закрыл. Провёл рукой по лицу.
– Пятьсот?
– Тысяч. Да.
– Люб, я не знал.
Я ему поверила. По лицу видела — не знал. Он стоял в дверях, босой, и у него тряслись руки. Как у Светки тогда, на моей кухне. Только у Светки тряслись от вранья. А у Олега — от правды.
Я вышла из подъезда. Дошла до остановки. Автобус подъехал через семь минут. Я села у окна. За стеклом мелькал Чехов — пятиэтажки, магазины, детские площадки. А я сидела и считала. Три года. Каждый вечер — подработка. Каждая суббота Лёши — сверхурочная. Мишкино море — ни разу. И всё это — санаторий под Кисловодском. Суставы.
Вечером я рассказала Лёше. Он сидел за столом и молчал. Долго. Потом встал, вышел на балкон, постоял минут десять. Вернулся.
– Напиши ей. Срок — месяц. Если не вернёт — подаём в суд.
Я написала. Чётко, без эмоций. «Светлана, мне известно, что никакой операции не было. Жду возврата пятисот тысяч в течение тридцати дней. В противном случае обращусь к юристу».
Она прочитала через минуту. Ответила через три часа.
«Люба, ты не так поняла. Деньги пошли на маму. Санаторий тоже стоит денег. И анализы в Москве делали. Я всё объясню, просто не сейчас».
Санаторий. Три недели под Кисловодском. Я потом посмотрела — путёвка в хороший санаторий на три недели стоит сто двадцать — сто пятьдесят тысяч. С анализами пусть двести. А остальные триста?
Ответа я больше не получила. Светка снова замолчала.
В июле я встретила Галину Петровну. Светкину маму. В торговом центре «Мега» в Тёплом Стане.
Я ехала с Мишкой покупать ему кроссовки — старые развалились, а новые мы три месяца откладывали, потому что пятьсот тысяч были у Светки.
Галина Петровна шла мне навстречу. Загорелая. Бодрая. С тремя пакетами из «Зары». На ногах — белые кроссовки. На лице — ни следа болезни. Ни одышки. Ни бледности. Ни отёков. Здоровая, весёлая женщина шестидесяти четырёх лет с покупками из дорогого магазина.
– Любочка! – она улыбнулась и помахала пакетом. – Сто лет тебя не видела! Как дела?
Я стояла и смотрела на её пакеты. Три штуки. «Зара» — это не дешёвый магазин.
– Галина Петровна, как ваше здоровье?
– Отлично! В Кисловодске подлечилась, суставы теперь не болят вообще. Светочка отправила, заставила прямо. Золотая дочь!
Золотая дочь. Пятьсот тысяч моих денег.
Мишка стоял рядом и ждал. Ему двенадцать, он уже понимает. Он видел, что я побледнела. Взял меня за руку.
– Мам, ты чего?
– Ничего, Миш. Пойдём кроссовки смотреть.
Мы ушли. Я купила ему кроссовки за три тысячи четыреста. Самые дешёвые в отделе. Мишка не жаловался. Он вообще никогда не жаловался. И от этого было ещё больнее.
Дома я села за стол и написала Светке последнее сообщение. Не злое. Не длинное.
«Сегодня видела Галину Петровну в «Меге». С пакетами из «Зары». Загорелая, здоровая. Операции на сердце не было. Ты это знаешь. Я это знаю. Теперь знает и мой муж. Пятьсот тысяч — это три года жизни нашей семьи. Три года без отпуска. Три года Мишка без моря. Три года Лёша без мечты. Ты украла не деньги. Ты украла доверие. Двадцать лет — в мусор. Даю две недели. Потом иду к юристу. И ещё — я расскажу нашим общим знакомым. Всем. Потому что если ты так поступила со мной, значит, можешь и с другими».
Она прочитала. Не ответила.
Через три дня мне позвонила Галина Петровна. Голос дрожал.
– Люба, это правда? Светлана у тебя деньги брала на мою операцию?
– Правда, Галина Петровна.
– Какую операцию? У меня суставы, не сердце! Я даже не знала!
– Я знаю. Теперь знаю.
Галина Петровна заплакала. Я стояла у окна и слушала, как плачет пожилая женщина, именем которой обманули меня.
Прошло два месяца. Светка вернула сто тысяч. Перевела молча, без комментариев. Осталось четыреста. Говорит через Олега — отдаст постепенно, частями. Когда — неизвестно. Дачу продавать не собирается.
Общим знакомым я рассказала. Половина ахнула. Другая половина сказала — «ну зачем ты так, может, у неё правда проблемы, может, ей стыдно, ты же подруга, надо поддержать».
Поддержать. Человека, который три года назад плакал у меня на кухне. Который клялся. Который врал мне в лицо — про операцию, про Бакулева, про «девяносто процентов успеха».
Лёша ноутбук с проектами домов больше не открывает. Мишка начал подрабатывать — раздаёт листовки у метро. Ему двенадцать. Он копит себе на самокат, потому что знает — родители не купят. Не потому что не хотят. А потому что пятьсот тысяч лежат у чужих людей.
Мне говорят — надо было не давать. Надо было проверить. Надо было расписку взять. Я всё это знаю. Но расписку с лучшей подруги? С человеком, которого знаешь двадцать лет? Которая твоего сына крестила?
А ещё говорят — зря рассказала всем. Говорят — это мелочно. Говорят — нормальные люди решают такое тихо.
Может, и мелочно. Но когда Мишка раздаёт листовки у метро в декабре, а Светкина мама гуляет по «Меге» с пакетами — мне не до тишины.
Правильно я сделала, что вынесла это на общих знакомых? Или надо было молча ждать и верить, что отдаст? Как бы вы поступили?
***
Вам будет интересно: