— Мама! Мама, открой! Я знаю, что ты там! Открой немедленно!
Я стояла на лестничной клетке и смотрела на свою дверь.
Ключ был в руке. Тёплый, знакомый до царапины на бортике. Рука не двигалась.
— Мама! Ты слышишь меня?!
Удар кулаком. Ещё один. Дверь держалась — хорошая дверь, железная, Витя ставил ещё в девяносто восьмом. Тогда казалось — от грабителей. Не думала, что когда-нибудь буду запирать внутри собственного сына.
Щелчок справа.
Нина Романовна из сорок второй выглянула в щёлку — в халате, с встревоженными глазами.
Я повернулась. Улыбнулась.
— Добрый вечер. Это Серёжа. Телевизор смотрит.
Она смотрела на дверь. На меня. Снова на дверь — из-за которой неслось:
— Мама, открой эту чёртову дверь!!
— Телевизор, — повторила я.
Нина Романовна закрыла свою дверь молча.
Я вставила ключ в замок.
***
Утром я заперла его сама.
Накануне он вернулся в половине второго ночи — я слышала, как он упал в прихожей, задевал стены, говорил что-то бессвязное. Я лежала в темноте и считала удары сердца.
В семь утра он спал, не раздевшись, поперёк кровати. Лицо опухшее, дышал тяжело.
Я постояла в дверях его комнаты. Потом взяла ключи — его и свой — и вышла.
Это неправильно, говорила я себе. Ему тридцать восемь лет. Нельзя запирать взрослого человека.
Но вчера он взял деньги из моего кошелька — я насчитала: не хватало тысячи двухсот рублей. Позавчера — ушёл и не вернулся поздно ночью. В прошлую пятницу взял у соседки Антонины Васильевны восемьсот рублей «за газ».
Я закрыла дверь снаружи. Положила его ключи в сумку.
На работе просидела весь день с телефоном на столе. Он не звонил до двенадцати. Потом начал — я сбросила. Потом снова. Я вышла в коридор.
— Ты что творишь? — голос хриплый, злой. — Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Серёжа, я с работы приеду в половине восьмого.
— Я здесь заперт! Как собака!
— Дома есть суп и хлеб.
— Мне плевать на суп! Ты не имеешь права!
— До вечера.
Я нажала отбой. Руки тряслись. Я зашла в туалет, закрылась, посмотрела на себя в зеркало.
Шестьдесят два года. Заведующая библиотекой. Примерная соседка. Женщина, которая запирает сына на ключ и сбрасывает его звонки.
Вот кем я стала.
Когда-то всё было иначе.
***
Двадцать три года я заведовала районной библиотекой. Знала всех — от первоклассников до пенсионеров.
Организовывала субботники, новогодние вечера, поздравляла соседей с днями рождения.
Когда умер Витя — полтора года назад — весь подъезд пришёл на поминки. Нина Романовна принесла домашний пирог. Антонина Васильевна из тридцать девятой сидела рядом до полуночи и молчала — просто была рядом, и этого хватало.
Хорошая женщина, говорили про меня. Правильная.
Сергей переехал в марте.
Лена, невестка, позвонила ещё в феврале — голос ровный, как у человека, который принял решение:
— Галина Леонидовна, я вам говорю честно, потому что вы имеете право знать. Серёжа пьёт. Не «иногда позволяет себе» — пьёт серьёзно, запоями. Я три года пыталась. Я не могу больше. У нас дочь растёт.
— Лена, он переживает, после смерти Вити ему тяжело...
— Он пил ещё до смерти Виктора Ивановича, — сказала она тихо. — Вы просто не знали.
Я не знала.
***
Сергей появился на пороге через две недели — два пакета, небритый, с таким лицом, как будто его долго несло течением и только что выбросило на берег.
— Мам. Мне больше некуда идти.
Я пустила. Конечно, пустила.
Соседям сказала: развод, стресс, нужно время. Тамара с четвёртого этажа поджимала губы — «здоровье у него, говоришь? В тридцать восемь лет?» Я улыбалась и меняла тему.
***
Первый большой скандал случился в апреле.
Я пришла с работы в семь — и ещё в лифте почувствовала что-то. Предчувствие. Оно никогда меня не обманывало.
Сергей сидел на кухне. Перед ним стояла початая бутылка. Он смотрел в стену.
— Ты знаешь, что она уже живёт с каким-то мужиком? — сказал он, не поворачиваясь. — Ленка. Трёх месяцев не прошло.
— Серёжа, поешь.
— Я не хочу есть! — Он резко встал, стул царапнул по плитке. — Ты слышишь, что я говорю? Она уже с кем-то! Пока я здесь сижу и...
— Тише, пожалуйста.
— Да что ты всё «тише»! Тебе соседи важнее, чем я?!
Он ударил по столу ладонью. Витина чашка — синяя, с полоской, из которой муж пил чай тридцать лет — качнулась на краю.
— Серёжа, чашку...
Поздно.
Она упала. Разбилась о плитку — коротко, сухо, безвозвратно.
Сергей посмотрел вниз. На меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг — но только на секунду.
— Подберёшь, — сказал он. И ушёл в комнату.
Я опустилась на колени. Собирала осколки медленно. Синяя полоска. Ручка отдельно. Донышко отдельно.
За стеной орал телевизор.
***
В мае — история с деньгами.
Антонина Васильевна поймала меня у почтовых ящиков. Семьдесят пять лет, бывший учитель истории, смотрит на людей так, будто видит их насквозь.
— Галина, твой Серёжа вчера взял у меня восемьсот рублей. За газ, говорит, срочно надо заплатить.
Я почувствовала, как немеют пальцы.
— Антонина Васильевна, я верну сегодня же.
— Да я не про деньги. — Она смотрела без осуждения, просто внимательно. — Ты как вообще себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Хорошо, — повторила она.
Я поняла: не верит.
***
Вечером того дня, когда Нина Романовна закрыла дверь и я зашла к себе, Сергей стоял в прихожей — красный, с трясущимися руками.
— Ты заперла меня! На весь день! Как арестованного!
— Серёжа...
— Нет, ты объясни! Ты объясни мне, что это было!
— Ты взял деньги из моего кошелька.
— Я бы вернул!
— Ты не вернул в позапрошлый раз. И тот, что до него.
— Я в долг брал! Это другое!
— Серёжа. — Я сняла пальто, повесила аккуратно. — Я не буду кричать. Но и ты послушай. Антонина Васильевна дала тебе восемьсот рублей «за газ». У нас электронный счётчик. Я плачу в приложении в телефоне. Ты это знаешь.
Он молчал. Смотрел в сторону.
— Ты взял у пожилой женщины деньги и соврал ей.
— Мам, ну хватит уже...
— Не хватит. Я говорю тебе прямо, потому что по-другому уже не могу.
Он ушёл в комнату. Хлопнул дверью — не сильно, но достаточно, чтобы в коридоре задребезжало зеркало.
Я вернула Антонине Васильевне восемьсот рублей в тот же вечер. Она взяла, ничего не сказала. Только посмотрела на меня долгим взглядом.
***
В июне вызывала «скорую».
Шла с тарелкой из кухни — и увидела его на полу в коридоре. Боком, неловко, рука под собой.
— Серёжа.
Он не ответил.
Пока ехала бригада, я сидела рядом на холодном линолеуме. Держала его руку — тяжёлую, горячую, чужую.
— Серёжа, слышишь меня?
Тишина.
Санитары выкатывали носилки, когда у подъезда оказались сразу четверо соседей. Случайно — кто с мусором, кто возвращался с прогулки. Они стояли и смотрели.
Я стояла у каталки и смотрела на них.
Всё. Теперь все всё знают.
***
На следующий день звонила Тамара, Вера Степановна с пятого этажа, участковый Игорь Николаевич — вежливо, без нажима, но вопросы конкретные.
Я отвечала. «Да». «Нет». «Спасибо».
Вечером в дверь позвонила Антонина Васильевна:
— Открой дверь. Надо поговорить.
Она зашла, молча прошла на кухню и села за стол.
— Садись, Галина.
Я села.
— Ты заперла Сергея утром, — сказала она. Не вопрос — констатация.
— Нина рассказала?
— Нина рассказала, что слышала, как он кричит в квартире. Я сама догадалась. — Антонина Васильевна смотрела на меня. — Ты думала, это поможет?
— Я не знаю, что делать.
— Не знаешь, — кивнула она. — Вот именно.
Мы помолчали.
— Мой Борис пил десять лет, — сказала она вдруг. — Я тоже пробовала всякое. Прятала бутылки. Выливала. Один раз ключи забрала — вот как и ты. Он вылез в окно. Второй этаж, ногу подвернул. Пришёл домой хромой и пьяный.
Я невольно усмехнулась — горько, не смешно.
— Понимаешь, в чём дело, — продолжала она, — мы думаем, что если контролировать — поможет. Запереть, спрятать, не дать денег. Но это не лечится контролем, Галина. Это лечится иначе.
— Как?
Она достала из кармана халата сложенный листок. Потёртый, давний.
— Есть группы. Для нас — для родственников. Не для них, для нас. Там такие же матери. Жёны. Я ходила, когда у соседки по даче похожая история была. Хорошие люди. Объясняют, как не сойти с ума рядом с этим.
Я взяла листок. «Группа взаимопомощи. Для семей в трудной ситуации». Адрес. Телефон. Четверг, восемнадцать ноль-ноль.
— Антонина Васильевна, — сказала я. — Мне так стыдно.
— Знаю.
— Нет, вы не понимаете. Всю жизнь жила — чтобы всё правильно, чтоб не стыдно людям в глаза смотреть. Субботники, праздники. А тут я стою перед Ниной Романовной и несу ей про телевизор. Сама себя слышу со стороны, и...
Голос сломался.
Слёзы пошли сами — тихо, без звука. Я не могла остановиться.
Антонина Васильевна не обнимала, не причитала. Просто сидела рядом. Налила чаю. Ждала.
— Стыд к тебе не имеет отношения, — сказала она наконец. — Ты ничего не сделала. Ты мать, которой очень тяжело. Это разные вещи.
— Я заперла его на ключ.
— Ты растерялась. — Она пожала плечами. — Мы все растерялись когда-то. Главное — не застрять в этом.
***
По телефону я позвонила через три дня.
Набирала и сбрасывала. Потом решилась.
— Добрый день. Группа взаимопомощи.
— Здравствуйте. У меня сын. Тридцать восемь лет. Пьёт. Я не знаю, что делать.
— Вы правильно позвонили. Ближайшая встреча — в четверг.
— Меня осудят?
Небольшая пауза.
— Там некому осуждать. Все приходят за тем же, за чем и вы.
В четверг я надела серое пальто и пошла.
Небольшая комната в районном центре. Стулья в круг. Пластиковые стаканчики с чаем. Обычные женщины — немолодые, с прямыми спинами и усталыми глазами.
Одна говорила про мужа. Другая — про сына, совсем молодого. Третья просто сидела и кивала, сжимая стаканчик в ладонях.
Я молчала. Только слушала.
Но уже через час поняла: я не одна. Это не делает боль меньше. Но делает её — подъёмной.
Домой шла пешком, уже вечером. Пахло мокрым асфальтом и листьями.
У подъезда гуляла Нина Романовна с таксой Фросей. Увидела меня — дёрнулась было уйти.
— Нина Романовна.
Она остановилась.
— Я хочу извиниться. Тогда — когда вы пришли помочь, а я сказала про телевизор. И дверь закрыла.
— Галина Леонидовна, ну что вы...
— Нет. — Я остановила её мягко. — У меня проблемы с сыном. Серьёзные. Я долго это прятала — от соседей, от подруг, от себя. Сегодня первый раз обратилась за помощью. Теперь знаю хотя бы, куда идти.
Нина Романовна смотрела на меня. Потом Фрося ткнулась носом в мою ладонь, и она тихо сказала:
— Если что нужно — стучите. Я рядом.
— Спасибо.
Самым трудным оказался октябрь.
Я перестала давать Сергею деньги. Совсем. Специалист из группы объяснила: это называется «не спасать». Звучит просто. На деле — как отрезать себе руку.
Сергей кричал. Обвинял. Говорил, что я предала его, что он один против всех, что я никогда его не любила. Однажды ушёл — и пропал на двое суток. Я не спала. Звонила — он не брал.
На третий день вернулся сам. Молча прошёл в ванную. Долго стоял под душем.
Потом сел на кухне.
— Мам, налей чаю, — попросил он.
Я налила.
Мы сидели молча. Он смотрел в стол. Я — в окно.
— Я записался к наркологу. На следующей неделе, — сказал он наконец.
Я просто кивнула.
— Хорошо.
— Ты не рада?
— Рада. Но это только первый приём, Серёжа. Не победа. Первый приём.
Он посмотрел на меня — удивлённо, почти обиженно.
— Ты стала другой.
***
Декабрь, снег лёг рано.
По субботам мы с Антониной Васильевной, Ниной Романовной и Верой Степановной ходили в парк — скандинавская ходьба, палки, смешные шапки.
Вера поначалу стеснялась: «Я как старуха с клюкой». Антонина Васильевна ответила: «Зато колени не болят». После третьего раза Вера пришла с новыми палками — ярко-синими.
Мы смеялись.
Я не помнила, когда последний раз так смеялась — легко, не оглядываясь.
Однажды после прогулки Нина Романовна сказала:
— Галина, знаете, что я думаю? Вы всегда старались для всех — субботники, дворовые праздники, поздравления. А для себя — никогда.
Я промолчала.
— Это не добродетель, — добавила она негромко. — Это привычка прятаться.
Я шла и думала об этом долго. Она была права.
***
Последний день декабря.
За окном падал снег — крупный, неспешный. Во дворе смеялись дети. Кто-то лепил снеговика, спорили, чья шапка на него пойдёт.
Сергей пришёл в восемь вечера. Трезвый — я почувствовала ещё в прихожей, по тому, как аккуратно поставил ботинки.
Прошёл на кухню. Сел.
— Чай будешь? — спросила я.
— Буду.
Я поставила чайник. Достала чашки — и на секунду запнулась. Потянулась к полке, где раньше стояла синяя, Витина. Там теперь стояла другая.
Сергей проследил за моим взглядом.
— Папина чашка, — сказал он тихо.
— Да.
— Я помню, как вы её покупали. Рынок, лето. Папа с продавцом спорил из-за тридцати рублей.
— Он всегда торговался.
— Да. — Сергей опустил голову. — Мам, я помню тот вечер. Когда разбил эту чашку. Я помню, что мне было всё равно. Понимаешь? Вот это страшно — что мне было всё равно.
— А сейчас?
— Сейчас не всё равно. — Голос надломился на последнем слове. — Сейчас я понимаю, что делал. И мне от этого... — он замолчал, подбирая слово. Простое слово, не красивое. — Плохо. По-настоящему плохо.
Чайник закипел. Я разлила чай. Поставила перед ним чашку — белую, простую.
— Ты продолжаешь ходить к наркологу?
— Хожу. Третий месяц.
— Трудно?
— Очень. Там один говорит: «Это как заново учиться ходить». Я сначала не понял. Теперь понимаю.
Мы помолчали.
— Мам. — Он поднял на меня глаза. — Я помню, как ты заперла меня тогда, в тот день.
Я не ответила.
— Ты всё правильно сделала.
— Серёжа...
— Нет, правда. Я тогда орал, обзывал тебя. А ты правильно сделала. Потому что я бы ушёл. И неизвестно, вернулся бы.
Я смотрела на него. На этого большого, поломанного, моего человека.
— Я не знала, правильно ли это, — сказала я честно. — До сих пор не знаю.
— Я знаю. — Он взял чашку в обе руки. — Прости меня, мам. За чашку. За деньги. За всё остальное.
Я встала. Подошла к окну.
Во дворе снеговик был уже готов — кривой, с морковкой набок. Дети разошлись, только один мальчик стоял рядом и поправлял ему шапку. Серьёзно, сосредоточенно.
Обычный двор. Обычный вечер.
***
Новый год начинался через несколько часов. Я не знала, что он принесёт. Знала одно: в этот раз я встречу его не за закрытой дверью и не с дежурной улыбкой на лице.
Просто — собой.
Ещё обсуждают на канале:
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!