Её сын тайно обвенчался с дочерью её врага. Той самой женщины, которую она с таким трудом выдавливала из дворца. Которая пыталась уничтожить её ещё до рождения наследника. Теперь эта женщина — сватья. Родня. И выгнать её уже не получится.
А ведь у Виттории было оружие. Книга, которую мать вложила ей в руки перед отъездом в чужую страну. Она пронесла её через всю жизнь — и ни разу не открыла. Может как раз стоило открыть?
***
Виттория прижимала книгу к ребрам так, чтобы ни один таможенник в порту не нащупал переплет под корсетом. Кожа обложки, нагретая телом, стала второй кожей, липкой, неотделимой. Каждый вдох впечатывал латунные застежки в нижние ребра, и Виттория дышала мелко, по-птичьи, стараясь не морщиться.
Генуэзская галера входила в устье Мотлавы. Балтийский ветер нес запах мокрого дерева и рыбьих потрохов, ничего общего с генуэзским бризом, пахнущим солью и нагретым камнем.
Виттория стояла на палубе, вцепившись в поручень, и смотрела, как из тумана выступают кирпичные башни. Город был рыжий, тяжелый, словно выстроенный из спрессованной глины. Чайки орали так, будто их резали.
Ей было двадцать четыре года. Через три дня она станет женой короля, которого видела только на портрете, льстивом, написанном при хорошем свете. На нем ему можно было дать сорок лет, но ему было за пятьдесят.
Книгу передала мать в последнее утро в Генуе, когда сундуки уже грузили на телеги, а прислуга суетилась во дворе. Мать вошла в спальню, заперла дверь и вложила книгу ей в руки.
Переплет был старый, засаленный, углы потерты до картона.
- Не открывай, - сказала мать, и голос ее был ровный, так она говорила с поставщиками тканей, когда торговалась. - Но никогда не выпускай ее из рук. Пока она у тебя, ты не добыча.
Виттория не собиралась ее использовать. Она вообще не собиралась становиться тем, кем ее уже считали: итальянкой с ядами в крови. Но на чужом берегу, в стране, где она не знала ни слова на местном языке, ни имен тех, кто будет сидеть с ней за одним столом, эта книга была единственной вещью, которая принадлежала только ей.
Не приданое, не драгоценности, описанные в брачном контракте до последнего камня. Ее книга. Тайная. Теплая от тела.
Трап опустили, Виттория ступила на мокрые доски пристани и едва не поскользнулась, подошвы генуэзских туфель не годились для северной слизи. Она выпрямилась, перехватив равновесие, и увидела, что ее никто не встречает.
Ни свита, ни герольды, ни знамена. Только портовые грузчики, чайки и одинокая женщина в строгом черном платье, стоявшая чуть поодаль с прямой, как свечной фитиль, спиной.
Женщина подошла, представилась распорядительницей двора, вдовствующей графиней Мартой. Улыбка ее была безупречной, губы разошлись ровно настолько, чтобы обнажить нижний край верхних зубов. Глаза в этой улыбке не участвовали, оставались неподвижными, оценивающими.
Марта осмотрела Витторию с ног до головы, задержавшись на талии, на руках, на шее, так осматривают кобылу перед покупкой, проверяя зубы и бабки.
- Вы меньше, чем я ожидала, - сказала Марта по-латыни.
Виттория промолчала. Она научилась молчать рано в доме, где жили ее четыре брата и мать, которая ценила слова на вес серебра.
Карета была тесная и пахла чужими духами, тяжелыми, с нотой ладана. Марта села напротив и всю дорогу говорила о протоколе, кому кланяться, перед кем приседать, в каком порядке входить в зал. Голос ее был мерный, бесцветный, как капель.
Виттория слушала и запоминала, хотя колени тряслись от холода и от чего-то другого. От ощущения, что земля под ней теперь чужая, что отступать некуда, за спиной только вода.
Книга давила на ребра при каждом вдохе, но Виттория не меняла позы. Привыкала.
***
Свадебный пир был оглушительным. Сводчатый зал старого замка гудел от голосов, лязга посуды, собачьего лая, борзые шныряли под столами, выхватывая кости. Факелы чадили, и под потолком стоял рыжий дым, от которого щипало глаза.
Виттория сидела по правую руку от короля и не понимала ни слова. Знать говорила о ней при ней, она ловила свое имя, искаженное славянским произношением, среди чужих фраз.
Кто-то кивал в ее сторону, кто-то усмехался. Толстый вельможа через два места слева наклонился к соседу и сказал что-то, отчего оба загоготали, глядя на нее. Виттория подняла кубок, пригубила вино. Оно было кислое, тяжелое, совсем не похожее на лигурийское. Она пила медленно, чтобы руки были заняты.
Марта сидела по левую руку от короля, ближе, чем полагалось вдове. Она не ела, но управляла, кивком подзывала виночерпия, жестом отсылала блюдо, взглядом указывала прислуге, кого обслужить первым. Зал был ее телом, она знала, где болит, где чешется, где нужно приложить руку.
Виттория наблюдала за ней поверх кубка и понимала, что эту женщину не победить за одну ночь. И даже за десять.
Король Болеслав был грузный, с тяжелыми плечами, красным лицом человека, который пьет не для удовольствия, а по привычке. Но глаза, маленькие, глубоко посаженные, двигались цепко, не упуская ничего. Не дурак, не чудовище. Просто усталый человек, от которого пахло вином и свечным воском.
Он повернулся к Виттории, и она увидела вблизи сеточку лопнувших сосудов на крыльях носа, обвисшую кожу под подбородком, пигментные пятна на висках. Он смотрел на нее без похоти, но с оценкой.
Так смотрят на посла, прибывшего с предложением, в котором надо найти подвох.
***
Потом начался ритуал.
В спальне расставили кресла, пока Виттория шла к кровати, она насчитала их больше двадцати. Все для свидетелей. Епископ встал у изголовья и начал читать молитву, и его голос отражался от стен, пока придворные рассаживались, шурша одеждами.
Кто-то нетерпеливо постукивал ногой. Кто-то отпустил шутку, Виттория не поняла слов, но поняла хохот, грубый, мужской, с привкусом вина. Еще одна шутка - и раздался женский смех, высокий, визгливый.
Виттория стянула покрывало. Легла, лицо ее было неподвижно, она контролировала каждую его мышцу, как контролируют пальцы на клавишах, потому что если хоть одна дрогнет - хохот станет громче.
Потолок над ней был серый, в трещинах. Она смотрела в трещины и считала вдохи. Один. Два. Семь.
Когда гости вышли, а тяжелая дверь закрылась с глухим стуком, Болеслав поднялся, подошел к камину, тяжело опустился в кресло. Помолчал, потом заговорил по-латыни, медленно, подбирая слова.
Ему не нужен наследник сегодня. Ему нужен человек, которому можно повернуться спиной.
Виттория села на кровати, простыни были холодные, их не успели прогреть. Она смотрела на его сутулую спину, на затылок с редеющими волосами, на руку, сжимающую подлокотник. Это был не мужчина, который покупал себе молодую жену. Это был человек, похоронивший двух жен и двоих младенцев и знавший, что ни одна стена не защищает от того, что происходит внутри.
Она не ответила.
Натянула покрывало до подбородка и слушала, как трещит огонь. Между ними не вспыхнуло ничего, ни любви, ни притяжения. Вспыхнуло узнавание, просто два человека, запертые в одной клетке, одновременно подняли глаза и увидели друг друга.
***
Наутро Болеслав преподнес ей утренний дар, но не золото и не камни. Земельные угодья. Грамоту зачитали при дворе, и Марта, стоявшая у дальней стены, на секунду перестала улыбаться.
Одна секунда, но Виттория поймала ее, как ловят мелькнувшую в траве змею: сжатые губы, ноздри, потянувшиеся внутрь, пальцы, дернувшие ткань юбки.
Потом улыбка вернулась, но Виттория уже знала, что это не подарок мужа. Это заявление, что она не декорация.
***
Зося появилась на третий день, как кошка появляется на кухне, где пахнет рыбой. Неслышно, бочком, с готовностью исчезнуть при первом окрике.
Она была дочерью прачки, худая, с красными, разъеденными щелоком руками и быстрыми, вороватыми глазами человека, привыкшего жить на задворках чужой жизни. Фрейлины обходили ее, как обходят лужу, но не из брезгливости, а из равнодушия, которое хуже. Но Зося говорила по-итальянски, выучилась у монахинь, которых содержал какой-то миланский купец.
Говорила скверно, глотая окончания, путая род, но говорила. Виттория поймала себя на том, что при звуке родного языка, пусть изуродованного, пусть с чужим акцентом, что-то внутри, стянутое в узел с первого дня, чуть ослабло.
Как веревка, которую перестали тянуть.
Виттория взяла ее к себе. Зося стала ее глазами и ушами, приносила сплетни, как приносят травы с рынка, пучками, не разбирая, какая лечит, какая отравляет. Двор быстро понял, кто кому служит. Мелкий чиновник, за которого Зося собиралась замуж, перестал приходить. Его видели в трактире, он объяснял приятелям, что не собирается связывать жизнь со служанкой «итальянской ведьмы».
Зося не плакала, она пришла к Виттории, молча положила на стол платок, который вышивала для свадьбы, и вернулась к работе. Виттория посмотрела на платок, на грубый цветочный узор, на след от иглы, которой кололи палец, и ничего не сказала.
Но платок убрала в шкатулку рядом с книгой.
Удар Марты пришел не оттуда, откуда Виттория ждала. Не яд. Не кинжал. Слово.
Слух пополз по двору, как сырость по стене, медленно, незаметно, пока не проступает пятно. Итальянка приехала испорченной, король обманут. Кто именно первым произнес это вслух, установить было невозможно, слух появлялся сразу отовсюду, из каждого угла, как будто его вдохнули стены.
Зося притащила его Виттории с мокрыми от пота висками, она задыхалась и все повторяла:
- Говорят, госпожа, говорят.
Виттория молчала, провела пальцем по краю стола, медленно, от одного угла до другого. Потом встала и пошла переодеваться. На ней было домашнее платье, она надела парадное, темно-синее, с высоким воротником, в котором нельзя было повернуть голову, не повернув все тело. Платье-доспех. А потом пошла к мужу.
Болеслав сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на нее поверх расписки, которую не дочитал. Челюсть была выдвинута вперед, нижние зубы заходили за верхние, и от этого лицо стало похоже на бульдожье.
Он молчал. Ждал.
- Говорят, что я не чиста, - сказала Виттория.
Латынь давалась ей легче, когда она не подбирала слова, а рубила.
- Только ты знаешь, что это не так. И я не собираюсь доказывать очевидное перед дворцом. Если у тебя были сомнения, почему меня сразу не осмотрели повитухи?
Болеслав положил расписку, медленно, как будто она весила пуд.
- Если ты не прекратишь эти слухи во дворце, - продолжила Виттория, - ищи другую жену. Я не стану унижаться.
Она видела, как что-то изменилось в его лице. Не сразу, сначала дернулся уголок рта, потом разгладилась складка между бровей, и наконец он выдохнул. Коротко, носом, как выдыхает лошадь, когда наконец перестают тянуть поводья.
- Впервые за двадцать лет, - сказал он, - кто-то не стал передо мной унижаться.
Конфликт не был разрешен, слух не исчез. Но в эту минуту между ними родилось что-то, чему Виттория не знала названия на латыни. Не дружба, не любовь, не сговор, а признание равенства.
Она вернулась к себе, сняла платье-доспех. Пальцы тряслись так, что она не могла расстегнуть крючки. Зося помогала молча, и Виттория благодарила ее за это молчание больше, чем за все новости вместе взятые.
***
Марта поняла, что лобовая атака не сработала, и перестала улыбаться. То есть нет, она продолжала улыбаться, но улыбка изменилась. Стала мягче, теплее, участливее. Это было страшнее.
Доброта Марты была как мед, намазанный на лезвие, чем слаще, тем глубже порез.
Она контролировала кухню, каждый горшок, каждый мешок муки, каждый пучок трав проходил через ее руки или руки ее людей. И однажды, когда Виттория уже чувствовала по утрам тошноту и привкус железа на языке, когда стало ясно, что внутри нее зреет наследник, Марта прислала кувшинчик с травяным настоем.
К нему прилагалась записка на латыни, почерк аккуратный, буквы ровные. «Для здоровья будущей матери».
Зося понюхала настой, потом опустила в него кончик пальца, лизнула, поморщилась. Ушла и вернулась через час с пучком сушеных стеблей.
- Вот это, - сказала она, вертя стебель перед лицом Виттории. - Не знаю, как по-итальянски. В деревне бабы это пьют, чтобы...
Она запнулась, подбирая слово.
- Чтобы ребенок не пришел. В малых дозах лечит. В больших - нельзя.
Виттория посмотрела на кувшинчик, глиняный, с голубой глазурью, миленький. На столе рядом с хлебом и сыром он выглядел так безобидно, что хотелось рассмеяться. Но она не рассмеялась.
Обвинить Марту публично было невозможно. Нет свидетелей, нет яда, только травяной настой, который сама Марта пьет ежедневно, только в другой пропорции.
Двор встанет на сторону своей, а Виттория была чужой и останется чужой, даже если проживет здесь пятьдесят лет.
Вместо обвинений она пригласила Марту на приватный завтрак. В маленькую комнату, где окно выходило на внутренний двор, а свет падал так, что видно было каждую морщинку, каждое движение век.
Марта пришла, села и улыбнулась.
Виттория налила себе настой из того кувшинчика, подняла чашку. Пристально посмотрела Марте в глаза и выпила. До дна, медленно, глоток за глотком. Горечь обожгла горло и осела на корне языка. Марта не шевельнулась. Только пальцы на коленях (Виттория видела их под скатертью) переплелись и замерли, как лапы мертвого краба.
Улыбка все еще была на месте, но под ней что-то просело, как проседает почва над пустотой. Ни одна из них не произнесла ни слова. Завтрак продолжался, Виттория ела хлеб с маслом и говорила о погоде, о качестве местного льна, о том, что в Генуе зимы мягче.
Марта отвечала. Обе все знали, но обе молчали.
Настой Виттория больше не пила, вылила в ночной горшок, когда осталась одна. Принятой ею дозы хватило бы на расстройство желудка, не более, но Марта этого не знала. Марта видела женщину, которая выпила подозрительный настой, глядя ей в глаза. И не дрогнула.
Марта не уехала. Она отступила, перестала присылать подарки, перестала появляться в покоях Виттории, перестала улыбаться при встрече. Ушла в тень, как гадюка в траву.
А это было опаснее, чем любой настой.
В тот же месяц Зося нашла книгу. Она убиралась в покоях, перетряхивала белье, выбивала подушки, двигала сундуки. Книга лежала в шкатулке, завернутая в шелковый платок, тот свадебный, с грубым цветочным узором. Зося не открыла книгу, она не читала по-латыни. Но увидела кожаный переплет, латунные застежки, пожелтевшие страницы, от которых пахло чем-то горьковатым, миндальным.
Она положила книгу обратно, но Виттория после возвращения увидела, что шкатулка стоит чуть иначе, повернута другим углом.
Она ничего не сказала Зосе. Но в тот вечер перепрятала книгу в потайной карман, вшитый в подкладку зимней шубы, и весь вечер прислушивалась к звукам за дверью, хотя за дверью было тихо.
Так образовалась трещина. Тонкая, почти невидимая, но в трещину всегда дует.
Сын родился весной, когда вишни во внутреннем дворе осыпали каменные плиты белыми лепестками, а прислуга не успевала подметать. Роды были долгими, Виттория рвала простыни и выгибалась так, что повитуха прижимала ее за плечи, приговаривая что-то певучее на польском.
Когда крик наконец раздался, тонкий, злой, требовательный, Виттория обмякла и какое-то время не могла разжать руки, впившиеся в края кровати. Пальцы пришлось разгибать по одному.
Мальчик. Ян Август.
Болеслава привели через час, он вошел тяжело, как входил всегда, и остановился у порога. Посмотрел на сверток в руках Виттории. Лицо его не изменилось, он стоял неподвижно, и только горло двигалось, как будто он пытался что-то проглотить и не мог.
Потом сел на край кровати, протянул руку, огромную, красную, с толстыми пальцами, и коснулся головы младенца. Одним пальцем, осторожно, как трогают горячее.
По его щеке скатилась мокрая полоска, он не вытер, не заметил или сделал вид, что не заметил. Впервые за тридцать лет у него появился наследник мужского пола.
Виттория начала подготовку к коронации сына как соправителя в тот же месяц. Тайные переговоры с канцлером, обещания земельных уступок, осторожные письма на юг к тем, кто мог помочь деньгами. Она работала ночами при свечах, пока Ян Август спал в колыбели рядом.
Буквы плыли от усталости, воск капал на бумагу, Виттория соскребала его ногтем и продолжала писать.
Марта к тому времени исчезла из столицы. Сослалась на болезнь, суставы, зрение, что-то по-женски неприятное. Уехала в имение. Виттория получила известие об этом и перечитала его дважды. Потом положила лист на стол, разгладила ладонью и позволила себе выдохнуть.
Медленно, глубоко. Так выдыхают, когда камень, который нес на себе много месяцев, наконец опускаешь на землю.
Она решила, что она выиграла.
***
Яну Августу было шестнадцать, когда мир перевернулся.
Виттория стала богатейшей женщиной в королевстве, одной из богатейших в Европе. Ей были должны все, герцоги, графы, даже император слал учтивые письма, за которыми стояла просьба об отсрочке. Сын - соправитель, молодой, здоровый, обученный ею.
Книга по-прежнему лежала в подкладке шубы, не открытая, не нужная, а просто реликвия другой жизни.
Зося пришла вечером. Вошла без стука, она никогда не стучала, это была их договоренность, и Виттория поняла по ее походке, что случилось что-то непоправимое. Зося шла, как ходят по льду, осторожно, медленно, боясь провалиться.
- Ян Август обвенчался, - сказала Зося.
Виттория стояла у окна. За ним темнело, осенние сумерки падали на город, как тяжелая ткань. Она не обернулась.
- С кем?
Зося назвала имя. Катарина. Дочь Марты.
Виттория продолжала стоять, ее тело окаменело, стало чужим, непослушным, как в те минуты на корабле, когда новый берег еще не показался, а генуэзский остался позади. Она смотрела в темнеющее небо и чувствовала, как в груди разрастается что-то холодное, тяжелое, не имеющее названия.
Не гнев, не страх, а что-то другое, понимание, что враг, которого она считала побежденным, не проиграл. Отступил, переждал, зашел с той стороны, откуда Виттория не ждала удара. Через ее собственного ребенка.Женщина, которая пыталась убить ее нерожденного сына, теперь была матерью его жены.
Враг стал родней, изгнанная вернулась на законных правах, через парадную дверь, в свадебном платье дочери.
Виттория повернулась, посмотрела на Зосю, потом на свои руки. Они тряслись, мелко, непрерывно, как тогда, на корабле, когда берег был еще далеко, а книга давила на ребра.
Разорвать этот брак значило объявить войну собственному сыну. Принять - впустить Марту обратно, в самое сердце, за все выстроенные стены
Свидетельство о тайном венчании, лежало на столе, Виттория стояла над ним, руки тряслись, а выхода не было ни в одну сторону. ПРОДОЛЖЕНИЕ