– Юля, закажи торт у профессионала. Я серьёзно.
Зоя Павловна стояла в дверях кухни и смотрела, как я вымеряю миндальную муку на весах. Кухонные, электронные, до грамма. Я купила их специально для этого торта.
– Зоя Павловна, я справлюсь. Я три года пеку на заказ.
– На заказ — это подружкам на день рождения. А это свадьба. Шестьдесят человек. Три яруса. Ты хоть понимаешь, что будет, если что-то пойдёт не так?
Понимала. Я об этом думала каждый день последние два месяца. Пробные коржи — четыре раза. Два варианта крема — сливочный и творожный, остановилась на сливочном с малиной. Мастику заказала отдельно — белую, для покрытия. Цветы — из вафельной бумаги, красила пищевыми красителями. Каждый лепесток — вручную. Сорок два цветка.
Торт на собственную свадьбу — это было моё единственное условие. Артём согласился сразу. Зоя Павловна — ни разу.
Семь раз за два месяца подготовки она заводила этот разговор. Семь. Я считала. Первый раз — мягко: «Юленька, может, всё-таки закажем? Я знаю кондитерскую, делают красиво». Второй — настойчивее: «Артём, скажи ей, невеста с мукой на лице — это несерьёзно». Третий — при родне, на ужине, когда приехала тётя Надя: «Юля решила сама печь. На шестьдесят человек. Три яруса. Ну-ну».
Артём каждый раз вставал на мою сторону. Тихо, без скандала: «Мам, Юля отлично печёт. Ты же пробовала её медовик на Новый год». Зоя Павловна поджимала губы — тонкие, нарисованные карандашом брови ползли вверх — и замолкала. До следующего раза.
Я пекла торт три дня. Начала в среду — свадьба в субботу. Коржи — двенадцать штук, по четыре на ярус. Бисквит на миндальной муке, каждый корж отдельно, каждый — сорок минут в духовке. Крем — масло, сливки тридцать три процента, малиновое пюре, сахарная пудра. Девять тысяч рублей на ингредиенты. Масло одно — три тысячи двести. Сливки — тысяча восемьсот. Миндальная мука — две с половиной. Я не покупала дешёвое. Это мой торт. На мою свадьбу.
Четырнадцать часов у плиты за три дня. Руки в ожогах — два новых, на тыльной стороне ладони, от противня. Веснушки на носу потемнели от жара духовки. Я пахла ванилью и маслом. Артём заходил, целовал в макушку, таскал малину с тарелки. Я шлёпала его по руке. Он смеялся.
В пятницу вечером торт был готов. Три яруса. Белая мастика. Сорок два вафельных цветка — розовые, белые, кремовые. Тонкие веточки из карамели. Я стояла и смотрела на него, и у меня щипало в носу. Не от усталости. От гордости. Я сделала это. Сама.
Артём обнял меня сзади.
– Красивый.
– Правда?
– Самый красивый торт, который я видел.
Зоя Павловна пришла забрать что-то из кухни. Остановилась. Посмотрела на торт. Лицо не изменилось — брови домиком, губы сжаты. Перстень с бирюзой на указательном пальце блеснул, когда она поправила волосы.
– Посмотрим, – сказала она и ушла.
Посмотрим. Это было всё, что она сказала о торте, над которым я работала три дня.
Свадьба прошла красиво. До десерта.
Сентябрь. Ресторан «Берёзовая роща» — за городом, веранда, берёзы, фонарики. Шестьдесят гостей. Я в белом платье, Артём в синем костюме, кольца, танец, тосты. Мама плакала. Папа пожимал Артёму руку так, будто отдавал мне не мужа, а государственную тайну. Зоя Павловна сидела за столом в бордовом платье, перстень поблёскивал, брови нарисованы чуть выше обычного — парадный вариант. Улыбалась. Поздравляла. Обнимала.
Торт привезли из дома в специальной коробке — Артём нёс сам, я шла рядом и придерживала дверь. Поставили на отдельный стол, украшенный цветами. Гости ахали. Фотограф снимал. Оператор ходил с камерой — кружил вокруг торта, снимал детали. Я стояла рядом и улыбалась так, что щёки болели.
Торт разрезали в девять вечера. Я — первый кусок, с Артёмом, как положено. Нож вошёл легко. Бисквит — пышный, крем — гладкий. Малиновая прослойка — яркая, ровная. Красиво. Идеально.
Гостям разнесли порции. Шестьдесят кусков. Я ела свой и чувствовала — вкус правильный, точно такой, как на пробной выпечке. Миндаль, малина, сливки.
Через сорок минут Лариса подошла ко мне.
– Юль, тут проблема.
– Какая?
– Людям плохо. Нескольким. Животы.
Я не поняла сразу. Думала — кто-то перепил. Или закуски. Жара на веранде, оливье с майонезом простоял два часа.
Но через десять минут я увидела сама. Тётя Зина вышла из туалета бледная, держась за стену. Двоюродный брат Артёма — Паша — сидел на стуле, согнувшись пополам. Коллега Артёма — Серёжа — вообще ушёл и не вернулся. Жена Серёжи потом сказала, что он просидел в туалете ресторана сорок минут.
Четырнадцать человек. Боли в животе, спазмы, кто-то не выходил из уборной по полчаса. Четырнадцать из шестидесяти.
Я стояла посреди зала в свадебном платье. Музыка играла. Кто-то танцевал. А четырнадцать моих гостей мучились из-за моего торта.
Зоя Павловна подошла. Тихо, сбоку. Положила руку мне на плечо. Перстень с бирюзой холодно ткнулся в кожу.
– Юленька, – голос мягкий, сочувственный, – я же говорила. Домашний торт на такое количество — это риск. Наверное, что-то с продуктами. Или руки не помыла. Бывает.
Я повернулась к ней. Глаза мокрые. Тушь размазана.
– Я мыла руки. И продукты свежие. Я сама проверяла сроки.
– Ну, значит, где-то ошиблась. Не расстраивайся, солнышко. Главное — свадьба, а не торт.
Она похлопала меня по плечу. И ушла. К столу. Взяла бокал. Улыбнулась кому-то.
Лариса нашла меня в туалете. Я сидела на крышке унитаза и ревела. Платье — пышное, белое — занимало половину кабинки. Фата сползла.
– Юлька, перестань. Может, это не торт. Может, рыба.
– Четырнадцать человек, Лар. Все — после торта. Кто рыбу не ел — тоже.
– Ну, может, крем. Сливки. Жара. Прокисло.
– Я хранила в холодильнике. При четырёх градусах. Я же кондитер, я знаю.
Лариса обняла меня. Я ревела ей в плечо. Платье мялось.
После свадьбы Зоя Павловна рассказала родне. Не злобно — нет. Участливо. «Юленька пекла сама, хотела порадовать, а вот — людям плохо стало. Я предупреждала, но разве молодёжь слушает. Девочка расстроилась, конечно. Но это урок».
Урок. Моя свадьба — урок.
Артём утешал меня неделю. «Может, и правда сливки. Может, в ресторане что-то. Не бери в голову». Я не брала. Я перебирала. Каждый ингредиент. Каждую банку. Каждую упаковку. Сроки — в норме. Температура хранения — в норме. Условия приготовления — чистота, перчатки, свежие полотенца. Я готовлю на заказ три года. Ни одного случая отравления. Ни одного.
Но четырнадцать человек на моей свадьбе сидели в туалете.
Я перестала печь. Формы стояли в шкафу. Миксер — в коробке. Малиновое пюре — в морозилке, с сентября. Я не могла заставить себя включить духовку. Каждый раз, когда открывала дверцу, видела торт. Три яруса. Сорок два цветка. И тётю Зину у стены.
Через полгода Лариса пересмотрела свадебное видео. Не по делу — искала момент с танцем, хотела выложить. И нашла другое.
Она позвонила в десять вечера.
– Юль, ты сидишь?
– Сижу.
– Сядь крепче. Я тебе видео скину. Посмотри отрезок с тридцать четвёртой минуты. Второй файл, третий час съёмки.
Я открыла. Перемотала. Тридцать четвёртая минута.
Зал. Стол с тортом. Пусто — гости танцуют, официанты на кухне. Торт стоит один. И к нему подходит Зоя Павловна.
Она оглядывается. Влево, вправо. Камера — в углу, оператор снимает общий план, Зоя его не видит. Или не помнит. Или ей всё равно.
Правая рука. Перстень с бирюзой. Рука поднимается над верхним ярусом. Пальцы разжимаются. Что-то сыплется — мелкое, белое, как сахарная пудра. Быстро — три секунды. Рука опускается. Зоя Павловна разворачивается и уходит. Всё.
Восемь секунд. Я пересмотрела семь раз.
Руки тряслись. Не от холода. Изнутри, как будто кто-то взял мои кости и расшатывал их.
Я показала Артёму. Он смотрел молча. Пересмотрел три раза.
– Это ничего не доказывает, – сказал он. – Может, она сахарную пудру стряхивала. Или пылинку.
– Артём. Она подошла к торту одна. Оглянулась. Высыпала что-то. И ушла. Через сорок минут четырнадцати людям стало плохо.
– Юль, это моя мать. Она не могла.
– Я тоже так думала. Полгода думала.
Он молчал. Потом сказал:
– Ты хочешь её спросить?
– Да.
– Я поеду с тобой.
Мы поехали в воскресенье. Зоя Павловна открыла дверь в домашнем халате, в бигуди. Удивилась — мы обычно предупреждали.
– О, дети! Проходите. Чай поставлю.
Мы сели на кухне. Зоя Павловна хлопотала — чашки, сахарница, печенье из пачки. Перстень с бирюзой стукнул о блюдце.
Я достала телефон. Открыла видео. Поставила на стол экраном к ней. Нажала «воспроизведение».
Зоя Павловна смотрела. Лицо — неподвижное. Брови — домиком. Восемь секунд.
– Зоя Павловна. Что вы подсыпали в торт?
Она подняла глаза.
– Ничего. Я поправляла цветок. Он съехал.
– На видео ваша рука разжимается и что-то сыплется. Это не цветок.
– Юля, ты видишь то, что хочешь видеть. Ты до сих пор переживаешь из-за свадьбы и ищешь виноватых. Это называется паранойя.
Артём сидел рядом. Молчал. Я видела — он хочет поверить матери. Он очень хочет поверить, что его мать не подсыпала слабительное в свадебный торт невестки.
– Зоя Павловна, четырнадцать человек мучились. Четырнадцать. Я полгода не могу печь, потому что думаю — что я сделала не так. А я ничего не сделала не так.
– Юля, бывает. Сливки, жара.
– Температура в зале была двадцать два градуса. Торт простоял на столе два часа. Крем на масляной основе. Не портится при двадцати двух за четыре часа. Я проверяла. Я кондитер.
– Ну значит, что-то другое.
– Значит, что-то другое. Которое вы подсыпали.
Зоя Павловна встала. Стул скрипнул.
– Артём. Ты слышишь, что она мне говорит? Твоя жена обвиняет меня в отравлении. Меня! Мать!
Артём потёр лицо ладонями.
– Мам, на видео — ты у торта. Рука. Что-то сыплется.
– Артём!
– Я не обвиняю. Я спрашиваю.
Зоя Павловна побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела. Перстень крутился на пальце — она вертела его, быстро, нервно.
– Мне плохо. Сердце. Принеси воды.
Артём принёс. Она пила. Мелкими глотками. Пока пила — смотрела на меня поверх стакана. Глаза сухие. Ни слезинки.
Мы уехали ни с чем. Артём молчал всю дорогу. Дома сказал:
– Юль, может, правда цветок. Может, ты ошибаешься.
– Может.
Но я не ошибалась.
А потом позвонила Надя.
Надя — сестра Артёма. Старше на два года. Жила в Подмосковье, работала медсестрой. С матерью общалась часто, но без тепла — скорее по обязанности.
Позвонила в среду вечером.
– Юля, привет. Можешь говорить?
– Да.
– Я от мамы. Она мне рассказала. Про торт.
Я перестала дышать. На секунду.
– Что рассказала?
– Всё. Смеялась, представь. Говорит — подсыпала слабительное. Купила в аптеке, обычное, без рецепта. Сказала — хотела, чтобы все увидели, какой Юлькин торт на самом деле. Думала — будет смешно. «Ну что такого, немножко живот покрутит, зато все поймут, что надо было заказывать у нормальных людей».
Тишина. Я слышала, как тикают часы на кухне. И как в соседней комнате Артём смотрит футбол — голос комментатора, тихий, размеренный.
– Надя. Она при тебе это сказала?
– При мне. Вчера. Мы чай пили. Она рассказывала это как анекдот. «Юлька торт свой расхваливала, а я — раз, и порошочка добавила. Чтоб неповадно было».
– Надя, четырнадцать человек отравились.
– Я знаю. Я ей сказала. Она ответила: «Да ничего страшного, живот покрутило и прошло. Зато Юлька больше не печёт — и слава богу».
Я положила телефон на стол. Медленно, двумя руками, чтобы не уронить. Потому что пальцы не слушались.
Зоя Павловна подсыпала слабительное в мой торт. В мой свадебный торт. Три дня работы. Четырнадцать часов. Девять тысяч рублей. Сорок два цветка из вафельной бумаги. Каждый лепесток — вручную.
Она сделала это, чтобы доказать, что я плохой кондитер. Чтобы доказать, что была права. Чтобы я перестала печь.
И я перестала. Полгода не могла включить духовку. Полгода думала, что виновата.
Я зашла в комнату. Артём сидел на диване.
– Артём. Надя позвонила. Твоя мать призналась. Она подсыпала слабительное в торт. Купила в аптеке. Сделала это намеренно. Смеялась, когда рассказывала.
Он выключил телевизор. Посмотрел на меня.
– Что?
– Позвони Наде. Она подтвердит.
Он позвонил. Я стояла и слушала. Лицо его менялось — по секундам, как таймлапс. Удивление. Непонимание. Злость. Стыд. Пустота.
Повесил трубку.
– Юль.
– Что ты скажешь?
– Я не знаю. Я не знаю, что сказать.
– Я знаю. Годовщина свадьбы через две недели. Мы позвали родню. Двадцать человек. И я хочу, чтобы все узнали.
– Юль, нет.
– Юль, да. Полгода меня считали криворукой кухаркой, которая отравила собственную свадьбу. Твоя мать рассказывала об этом каждому. «Юленька не справилась. Я предупреждала». Двадцать человек слышали, что я виновата. Теперь двадцать человек услышат правду.
Артём закрыл лицо руками. Сидел так минуту. Потом убрал руки.
– Ладно, – сказал он. – Ладно.
Годовщина. Наша квартира — маленькая, двушка, но стол раздвинули, стулья заняли у соседей. Двадцать два человека. Родня Артёма, моя мама с папой, Лариса, Надя с мужем. И Зоя Павловна. В том же бордовом платье, что на свадьбе. Перстень с бирюзой. Брови нарисованы.
Она принесла салат. Поцеловала меня в щёку.
– С годовщиной, Юленька. Год уже! Как быстро.
Быстро. Год. Из которого полгода я не могла печь.
Ели, пили, поздравляли. Папа рассказывал про рыбалку. Мама промокала глаза салфеткой. Лариса подмигивала мне через стол. Она знала.
После горячего я встала. Артём сжал мою руку под столом. Я сжала в ответ. И отпустила.
– Я хочу сказать кое-что. Не тост. Кое-что важное.
Стол затих. Двадцать два лица. Зоя Павловна улыбалась — вежливо, дежурно.
Я взяла пульт от телевизора. Экран за моей спиной загорелся. Свадебное видео. Я поставила на тридцать четвёртую минуту.
– Многие помнят нашу свадьбу. И многие помнят, что после торта четырнадцати гостям стало плохо. Полгода я думала, что это моя вина. Что я что-то сделала не так. Что плохо приготовила, не уследила за продуктами. Я перестала печь. Я боялась собственной духовки.
Тишина. Зоя Павловна перестала улыбаться.
Я нажала «воспроизведение». На экране — зал. Стол с тортом. Пусто. И фигура в бордовом платье. Рука с перстнем. Быстрое движение. Что-то сыплется на верхний ярус.
Я поставила на паузу. Рука Зои Павловны — замершая над тортом, пальцы разжаты.
– Это Зоя Павловна. За двадцать минут до подачи торта. Она подсыпала слабительное. Аптечное, без рецепта. Она сама рассказала об этом Наде. Смеялась. Говорила — хотела, чтобы все поняли, что торт плохой. Чтобы я перестала печь. И я перестала.
Зоя Павловна вцепилась в край стола. Перстень впился в скатерть.
– Это ложь! Юля, ты с ума сошла!
Я повернулась к Наде.
– Надя?
Надя сидела бледная. Посмотрела на мать. Потом на меня. Сглотнула.
– Мама мне рассказала, – сказала она тихо. – Две недели назад. За чаем. Смеялась. Сказала — «подсыпала порошочка, чтоб неповадно».
Зоя Павловна повернулась к дочери. Лицо — белое. Брови — нарисованные — казались единственным цветом на нём.
– Надя. Ты. Предала. Мать.
– Мам, ты отравила четырнадцать человек.
– Это слабительное! Ничего страшного! Покрутило живот — и всё!
Стол молчал. Мой папа медленно поставил рюмку. Мама прижала салфетку к губам. Лариса смотрела на Зою Павловну в упор.
– Зоя Павловна, – сказала я, – вы отравили мой торт. Мою свадьбу. Полгода моей жизни. Вы убили во мне кондитера. Вы сделали это, потому что я не послушалась. Потому что сделала по-своему.
– Юля, это была шутка!
– Четырнадцать человек с болями в животе на чужой свадьбе — это не шутка. Тётя Зина чуть скорую не вызвала. Серёжа сорок минут просидел в туалете. У Паши на следующий день температура поднялась.
Зоя Павловна встала. Стул упал.
– Артём! Скажи что-нибудь!
Артём сидел. Руки на столе. Смотрел в тарелку.
– Мам, – сказал он, – ты подсыпала слабительное в торт моей жены на нашей свадьбе. Что я должен сказать?
Зоя Павловна схватила сумку. Ушла. Дверь хлопнула. На лестнице — каблуки, быстро, вниз.
Тишина. Длинная, плотная.
Папа сказал:
– Ну и семейка.
Мама сказала:
– Юля, иди сюда.
Я подошла. Она обняла меня. Крепко. Я стояла в её руках и дышала. Ровно. Впервые за полгода — ровно.
Потом сели обратно за стол. Доели горячее. Кто-то налил. Кто-то произнёс тост — неловкий, про любовь и терпение. Лариса убрала видео с экрана, включила музыку.
Вечером, когда все ушли, мы с Артёмом мыли посуду.
– Юль.
– Что?
– Ты правильно сделала.
– Правда?
– Не знаю. Наверное. Мне сейчас плохо. Но тебе было хуже. Полгода.
Он мыл тарелку. Я вытирала. Молча. Тарелка за тарелкой. За окном темнело. Кран тихо гудел.
– Артём.
– Да.
– Я хочу снова печь.
Он посмотрел на меня. Кивнул.
– Пеки.
Но я пока не пекла.
Прошло два месяца. Зоя Павловна не звонит. Артём ездит к ней по субботам — один, на час. Возвращается молча. Я не спрашиваю. Он не рассказывает.
Надя прислала сообщение: «Мать плачет. Говорит — предали. Все. И дочь, и сын, и невестка». Я не ответила.
Трое из четырнадцати гостей, которым стало плохо, написали мне после годовщины. Тётя Зина: «Юля, спасибо, что рассказала. Я полгода думала — у меня желудок. Обследовалась». Серёжа: «Я знал, что дело не в торте. Торт был вкусный». Паша: «Ну ваша свекровь и дала. Крепись».
Формы стоят в шкафу. Миксер — в коробке. Малиновое пюре — в морозилке, с прошлого сентября. Вчера я достала форму. Подержала в руках. Поставила обратно.
Руки помнят. Я пока не готова.
Свекровь подсыпала слабительное в свадебный торт — и я разоблачила её при всех. Перегнула? Или молчать о таком — значит стать соучастницей?
***
Это интересно: