Все главы здесь
Глава 78
Так прошло время, за которое у Васьки заросли все раны. И даже самый хороший доктор не догадался бы, что еще совсем недавно этому мужику припечатали ухватом по голове.
Но ума у Васьки не стало совсем. Он глупо улыбался весь день, пускал слюни. Иногда возникали мысли, но выразить словами он их мог едва ли. Редко-изредка молвил пару-тройку слов, не больше.
Где-то далеко в глубине памяти время от времени возникало воспоминание, что он взрослый мужик. Тогда хотелось встать, но сил не было. Ноги не слушались, и руки тоже. Эта мгновенная вспышка в памяти — как приходила, так и уходила.
Как и предвещала бабка Лукерья — ходил он под себя по своим маленьким и большим делам. Бабка легко убирала за ним, не кляня судьбу, а отчетливо понимая, для чего она это делает. Она не скрывала своего желания наказать подлых мужиков Ваську и Антипку, улыбалась и приговаривала:
— Вот брательника твоева гостинчик ожидаеть. От радость-то какая яму будеть. Живой братка яво. Да какой смирный таперича. Чисто — дитя! Ускорости поедешь домой, Васятка.
Так приговаривала Лукерья, зная, что дома уже никакого нет. И не послушались ее Степка с Андрейкой, сговорились и подожгли ночью хату Антипа, зная точно, что нет там живых людей.
Знала также Лукерья и то, что чудит Антип, вроде как горюет по братовьям, а сам радый тому, что не появились они.
Но радость его недолго продлится: поселила Лукерья в его душе сомнения. А ну как живы братья и придут вот-вот! Эти сомнения живут в нем и будут жить до тех пор, пока не увидит он своего брательника живым, но не в здравии, а в полной хворобе.
…Как-то утром Лукерья сказала Тихону:
— Слышь, Тишка. Пущай Митрофан свезеть яво у Кукушкино. Пора ужо. Срок настал.
Дед кивнул:
— Местя поедем с им.
— И слышь-ко, Тишка, Гале усе скажитя, как есть. И ишшо Зинке кажи. Понямши мене?
Дед кивнул, отлично понимая замысел Лукерьи.
— Галя с вамя напроситси. Так ты не откажи. Привязи девку к нама. Пущай тута будеть: с детишками своимя.
— С Ваняткой, — поправил дед.
— Ну енто пока с Ваняткой токма. Чижолыя она. Покамест сама не знат.
Дед снова кивнул с пониманием:
— Усе сделаю, Луша, как ты велишь.
Тихон позвал Митрофана.
— Слухай мене, Митька!
— Чевой, батя? — с готовностью отозвался Митрофан.
— Запрягай Ворона. Пора ужо шалыгана ентого у Кукушкино доставить. Усе! Луша велела.
Митрофан кивнул, а дед молвил:
— А я Настеньку кликну. Мы до Кукушкино, а она с Вороном вернетси у приют.
Запряг Митрофан коня в телегу, погрузили Ваську и повезли к берегу. Настенька с ними.
Телега тронулась неспешно, поскрипывая, будто сама как живая, не торопилась к тому, что ждало впереди. Дед Тихон сидел на облучке, сутулый, неподвижный, держал вожжи крепко. Ворон шел ровно, привычно, иногда мотал головой, отгоняя оводов и гнуса.
Васька лежал на телеге, на старой дерюжке, раскинув руки. Он мычал что-то себе под нос, глупо улыбался, водил глазами по сторонам, цепляясь взглядом то за небо, то за верхушки деревьев. Иногда вытягивал шею, будто хотел рассмотреть что-то повнимательнее, и снова опадал, как кукла тряпичная. Он и впрямь был теперь пустоумок — без прошлого, без воли, без слов.
Митрофан и Настенька шли по обе стороны телеги. Настенька то и дело поглядывала на Ваську с каким-то тихим, настороженным вниманием. Она проверяла свое нутро — есть ли злоба к нему? И понимала, что ничего нет: ни тепло ни холодно ей до него.
Митрофан шагал молча, насупившись, будто каждое его движение было частью важного, но до конца не понятого дела. Он и вправду пока не совсем понимал, для чего оставили этого паскудника в живых: лечили его, смрад его выносили из-под него.
Хоть бабка и не разрешала к нему прикасаться, а все делала сама, Митрофану было жалко старуху, и он всегда стремился ей помочь хоть чем-то. Но Лукерья отвергала любую помощь, говоря:
— На мене грех. Не уберягла Настеньку.
— Да чевой енто? — недоумевал Митрофан. — Да откудава жа тебе знать было?
— Чуяла я беду от лесу! — качала головой Лукерья. — Да токма никак понять не смогла — чевой.
…Лес стоял густой, августовский. Не тот уже летний, звонкий, а чуть притихший, налившийся силой. Листва была темно-зеленая, тяжелая, местами уже с желтинкой.
Солнце пробивалось сквозь кроны редкими теплыми пятнами, ложилось на дорогу, на телегу, на лицо Васьки, отчего тот щурился и еще шире улыбался.
Пахло хвоей, нагретой землей, грибами. Где-то стрекотали кузнечики, в чаще перекликались птицы. Лес жил своей жизнью — спокойной, равнодушной к человеческим судьбам. Он принимал всех одинаково: и правых, и виноватых.
Васька вдруг вытянул руку и замычал громче, тыча пальцем вверх, на ветки.
— Гля… гля… — вырвалось у него, невнятно, по-детски.
Настенька остановилась, подняла глаза. Над просекой нависала ветка рябины, усыпанная уже налившимися, румяными ягодами.
— Рябина, — тихо сказала она, будто для себя.
Васька засмеялся, залепетал что-то бессмысленное, но тут же забыл и снова затих, уставившись в небо.
Так и шли — лесом, под скрип колес, под редкие слова, под фырчание коня.
А потом деревья начали редеть, воздух стал влажнее, прохладнее. Послышался плеск — сначала глухой, потом яснее, шире. Лес расступился, и перед ними открылась река.
Широкая, спокойная, она текла медленно, величаво, отражая в себе небо и берега. Вода была темная, с зеленоватым отливом, и на солнце поблескивала, словно живая. Камыши у берега тихо шуршали, склоняясь от легкого ветра. Где-то прыгнула из воды рыба, разорвав гладь коротким всплеском.
Тихон придержал Ворона. Телега остановилась.
Васька приподнял голову, замер, глядя на воду, и вдруг затих совсем. Улыбка его стала странной, растерянной, будто взгляд на эту широкую, блестящую ленту что-то шевельнул в глубине его помятой памяти.
Река молчала. Она видела многое и никого не судила.
Митрофан снял шапку, вытер лоб.
— Приехали, — сказал он негромко.
И это слово прозвучало так значимо — куда больше, чем просто конец дороги.
Там выгрузили Ваську в лодку, сели сами и поплыли в Кукушкино.
Долго Настя смотрела им вслед, а потом погладила Ворона по шелковистой гриве и прошептала:
— От и все, Воронушко. От и все, мой хорошай! Будто и не было ничевой. Надоть жить дальша.
Но в этот самый момент будто дернулось что внутри и разлилось горячей волной. Настя вздрогнула и вдруг поняла, что еще ничего не закончено.
Она постояла еще немного, пока лодка не стала точкой на воде, пока не слилась с изгибом реки. Потом отвернулась резко, будто от боли, и повела Ворона за повод в глубь леса.
Татьяна Алимова