Все главы здесь
Глава 79
Сначала шла ровно, глядя под ноги. Сухая хвоя похрустывала, солнце пятнами падало сквозь кроны, пахло смолой и нагретой землей. Лес жил своей спокойной, правильной жизнью — пчелы гудели, где-то стучал дятел, трава у тропы была еще сочной, хотя уж осень на пороге стояла. Все было как всегда. И от этого становилось еще тяжелей.
Горячая волна внутри не уходила. Напротив — разрасталась, поднималась к горлу. Настя остановилась, уткнулась лбом в Воронову шею, в знакомую, теплую, живую гриву — и тут слезы прорвались.
Тихо, беззвучно. Сначала просто текли, потом плечи задрожали, дыхание сбилось. Она прижималась к коню, будто он мог удержать ее на этом свете, будто понимал. Ворон стоял спокойно, только ухом дернул — терпеливо, напряженно.
— Чевой жа ты… — прошептала она, не зная, к кому обращается. — Чевой жа ты со мной так…
В голове всплывало не словами, а обрывками: тяжелое дыхание, чужая сила, от которой некуда было деться, липкий страх, сковавший тело. Тогда она тоже хотела закричать — и не смогла. Тогда тоже казалось: если пережить этот миг, дальше будет легче. А не стало.
Она шла дальше, таща за собой эту память, как камень на веревке. В лесу было просторно и светло, а внутри — тесно, душно.
«Будто и не было ничевой», — вспомнила она свои же слова и горько усмехнулась сквозь слезы. Было. Все было. И никуда не делось.
Она вытерла лицо рукавом, пошла быстрее, почти торопливо, словно от себя убегала. Хотелось прямо сейчас дойти до приюта, до хат, до дыма из труб — туда, где можно не думать, занять себя делом, помочь Марфе, поиграть с ребятней. Но мысли догоняли.
Настя всхлипнула, остановилась, прижала ладонь к груди.
— Не кончилоси… — выдохнула она. — Нет… не кончилоси…
Лес молчал. Только Ворон тихо фыркал и шагал вперед, тянул ее за собой. И Настя шла — что ж делать. Надо жить дальше.
К приюту Настя шла гораздо дольше, чем обычно. Ноги гудели, лицо стянуло от высохших слез, внутри — пусто и больно разом.
Она шагнула во двор и сразу увидела Лукерью. Та сидела у стола, перебирала травы, подняла глаза — и все поняла. Ни слова не спросила, даже не встала сперва. Силы оставили старуху: она поняла — Настя знает все о себе.
Девушка завела коня и пошла к Лукерье — и вдруг силы кончились. Она всхлипнула, качнулась и буквально рухнула к старухе, уткнувшись лицом ей в грудь.
— Ба-а-а… — вырвалось из нее, как из раненого зверя. — Ба-а-а… не могу больша… дай выпить чевой-нибудь. Пошто мене енто?
И тут все прорвалось. Настя рыдала так, будто ее выворачивали наизнанку: судорожно, навзрыд, с надрывом. Плечи тряслись, пальцы вцепились в Лукерьину кофту.
Бабка обняла крепко, неожиданно сильно для своей сухой старости. Прижала к себе, покачала, как малую.
— Тихо, тихо, дитятко! Чевой ты? Чевой? — приговаривала она глухо, ровно. — Я тута. Я здеся. Выплачьси.
Настя пыталась что-то сказать, но выходили только обрывки:
— Он… я… внутри… што жа дальша…
— Знай я, — тихо сказала Лукерья, не спрашивая. — Знай, унуча.
От этого «знай» Настю накрыло еще сильнее. Она зарыдала так, что воздух рвал нутро. Вся та боль, что она тащила в себе по лесу, по тропам, по дням, наконец нашла выход.
Лукерья гладила ее по голове, по спутанным волосам, медленно, упрямо, будто вынимала из нее страх по капле.
— Ничевой, милмоя! Ничевой! Как-нибудь. Срам — на тех, хто силу путаеть с правом. Ускорости Господь распорядитси.
Настя дрожала, цеплялась за нее, как за последний берег. В этот миг она впервые почувствовала не стыд, не страх, а усталость — глубокую, до костей. И вместе с ней — крошечное, почти незаметное облегчение: Лукерья спасет от позора.
Когда рыдания стали стихать, бабка чуть отстранила ее, заглянула в лицо — покрасневшее, опухшее, измученное.
— Отдыхай, — сказала просто. — Дальша я знай, што делать.
Настя кивнула, не поднимая глаз. Слова больше были не нужны.
А Лукерья сидела неподвижно, держа девушку за плечи, и в глазах ее уже не было ни жалости, ни сомнения — только тихая, холодная решимость.
— Не одна ты ужо, дитятко. Да вижу я, ты и сама чуешь.
Настя горестно кивнула, вдруг встрепенулась и горячо зашептала:
— Не хочу я яво, бабуся. Не хочу. Дай мене напиться чевой-то. Чтобы никто никада не увидал и не узнал.
Лукерья тяжело вздохнула.
— Можно и дать. Отчевой жа! Да токма не будеть у тебе своих-то тада.
Настя отшатнулась:
— Как жа? Ить ты ж говорила — будуть и свои не свои.
— Господь сам управляеть, Настенька. Не я, однако. И менять усе быстро — не уследишь. Иной раз так, што узнашь — да ужо поздно. Потому крепко ты думай, девка. Очень крепко.
Настя кивнула и ушла в хату.
В своей светелке Настя легла на кровать, поджала под себя ноги, укрылась одеялом. Знобило сильно. Сердце бешено стучало, мысли путались. В голове всплывали слова Лукерьи о Степе, о будущем, в которое поверила.
А теперь — вдруг Господь все поменял, управил по-другому.
Сердце стучало так, что казалось, готово вырваться из груди. Настя вдруг вскочила, будто схватил кто и скинул с кровати, выбежала из хаты во двор. Лукерья так же тихо сидела за столом, перебирая травы, не поднимая головы.
— Бабушка… — голос дрожал, чуть срывался. — Скажи мене, а чевой… а чевой ишо Господь управил? Будеть… будеть Степа моим аль нет?
Лукерья подняла глаза, спокойно, ровно посмотрела на Настю. Глаза ее были глубоки, проникали в самое сердце.
— Будеть, детка, — тихо, но твердо произнесла Лукерья. — Будеть. Енто Господь оставил тебе.
Настя замерла, дыхание сперло. Слова простые, но как молния ударили в сердце: неожиданно, громко, навсегда. Внутри закололо, застучало сильнее прежнего — и одновременно пришло облегчение. Не та тьма, что была только что, а какая-то тихая уверенность.
Она опустилась на скамью рядом, закрыла лицо руками, всхлипывала. В груди что-то дрогнуло — смесь страха, надежды, тревоги и странной радости. Все менялось, и теперь она понимала, что впереди другой путь.
Лукерья не спешила говорить больше. Сидела тихо.
— Спасибо, бабуся… — прошептала Настя, сжав ладони. — Спасибо. Да как жа таперича: ить порченая я! Рази пожелат Степа быть со мной?
— Пожелат, — отозвалась Лукерья, не убирая взгляда. — Пойметь он усе, пожалет тебе, а потома и полюбить.
Настя чуть кивнула, обрадовалась, опустила руки, тяжело, но ровно задышала. Внутри все еще был страх, но он уже не давил так сильно. Было ощущение, что тьма немного отступила, а впереди — путь.
— Бабуся… Коль будеть Степа мой… так пошто же мене ентот дитенок от… от шалыгана тово?
Лукерья, не отрывая взгляда от Насти, тихо вздохнула. Сидела спокойно, ровно, но в этом спокойствии чувствовалась стальная решимость.
— Слушай, унуча, — произнесла она ровно, медленно, будто каждое слово тяжелым было, — дитенок твой, а не шалыгана.
Настя прикусила губу, стиснула кулаки. Сердце стучало, в груди была смесь гнева, ужаса и какой-то непонятной, болезненной тревоги.
— Но я… — прошептала она, — я ево не хочу. Чевой жа Степа скажеть?
Настя закрыла глаза, дрожа всем телом. Внутри все еще бушевали слезы, воспоминания, ярость и ужас.
Продолжение
Татьяна Алимова