— Ты что себе позволяешь?! — Алина стояла в дверном проеме моего дома с двумя огромными чемоданами и ребёнком на руках. — Я дочь Сергея! И у меня есть полное право жить здесь!
Я замерла с чашкой кофе в руках. Всего неделя прошла после похорон мужа. Всего неделя, как я осталась одна в этом доме, где каждый угол кричал о его отсутствии.
— Алина, я понимаю, что тебе тяжело, но…
— Ничего ты не понимаешь! — она практически вытолкнула меня с порога и затащила чемоданы в прихожую. — Папа бы не хотел, чтобы мы с Машенькой ютились в однушке на окраине!
— Послушай, дом по завещанию перешёл мне. Это юридический факт. Сергей сам…
— Плевать я хотела на твоё завещание! — Алина поставила дочку на пол и развернулась ко мне. Её глаза горели такой яростью, что я невольно отступила. — Он женился на тебе пять лет назад, когда у него уже была семья! Я — его кровь! А ты кто? Просто баба, которая крутилась рядом в последние годы!
Удар был точным и болезненным. Да, я была второй женой. Да, Алине было уже двадцать три, когда мы с Сергеем поженились. Но это не делало нашу любовь менее настоящей.
— Твой отец хотел, чтобы я…
— Мой отец умер! — голос Алины сорвался на крик, и маленькая Маша испуганно прижалась к её ноге. — Его больше нет! И теперь никто не узнает, чего он хотел на самом деле! Может, ты его заставила написать это дурацкое завещание? Может, он был болен и не соображал?
— Как ты смеешь?!
— А как ты смеешь выгонять нас на улицу?! — Алина схватила чемодан и потащила его к лестнице. — Я буду жить в папиной комнате. В той, где он рос. Где стоят его книги и фотографии. А ты можешь подавать в суд, если хочешь. Только на это уйдут месяцы. И всё это время мы будем здесь.
Я смотрела, как она поднимается по лестнице, таща за собой чемодан и держа за руку испуганного ребёнка. Сердце разрывалось на части.
— Алина, подожди, — я поднялась следом. — Давай поговорим спокойно. Может быть…
Она остановилась на верхней ступеньке и обернулась. По её щекам текли слёзы.
— Мне больше некуда идти, — прошептала она. — Понимаешь? Меня выгнал муж. Я осталась одна с ребёнком. Я думала, хоть папа… — голос сорвался. — А его не стало. И теперь ты тоже хочешь от меня избавиться.
— Я не хочу…
— Тогда почему ты стоишь тут с таким лицом? Словно я вор, который вломился в твой дом?
В её глазах была такая боль, такое отчаяние, что я вдруг поняла: передо мной не наглая захватчица. Передо мной — потерянная девочка, которая только что лишилась отца.
— Этот дом и мой тоже, — тихо сказала она. — Здесь пахнет папой. Здесь его вещи. Здесь я чувствую, что он рядом. И ты не имеешь права отнять это у меня.
Я закрыла глаза. Завещание. Юристы. Документы. Всё это казалось таким важным ещё час назад. А сейчас я видела только маленькую Машу, которая испуганно смотрела на нас из-за маминой ноги.
— Хорошо, — выдохнула я. — Оставайся. Но мы должны поговорить. По-человечески.
Алина вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Я не уйду, — упрямо повторила она. — Что бы ты ни сказала.
— Я не прошу тебя уйти. Я прошу тебя сесть со мной на кухне и выпить чаю. Как семья.
Она смотрела на меня долгим изучающим взглядом.
— Мы не семья.
— Были, — тихо ответила я. — Пока Сергей был жив. И может быть… может быть, сможем снова стать ею. Ради него. Ради Маши.
Алина молчала. Потом медленно кивнула.
— Только без этого сахарного вранья про «мы все любим друг друга». Я не люблю тебя. Ты украла у меня отца.
— А ты думаешь, мне легко видеть тебя здесь? — вырвалось у меня. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его первую жену. Его прошлую жизнь, к которой я никогда не принадлежала!
Мы стояли на лестнице и смотрели друг на друга. Две женщины, связанные одним мужчиной. Обе потерявшие его. Обе одинокие.
— Чай? — наконец переспросила Алина.
— Чай, — кивнула я.
Она опустила чемодан и медленно спустилась вниз. Маша семенила следом, держась за её руку.
На кухне мы сели напротив друг друга. Я разливала чай, а Алина устало терла лицо руками.
— Я правда не знаю, что делать, — призналась она. — У меня нет денег. Нет работы. Только Маша и два чемодана вещей.
— Сергей оставил тебе деньги, — напомнила я. — По завещанию ты получаешь…
— Сто тысяч? — она усмехнулась. — На них в Москве даже квартиру не снимешь на год.
Я молчала. Да, завещание было жестоким. Сергей оставил Алине небольшую сумму, а весь остальной капитал и дом — мне. Я никогда не понимала, почему он так решил. Мы даже не обсуждали это.
— Может, он был зол на тебя? — осторожно предположила я.
— Был. Я не общалась с ним три года. Сказала ужасные вещи, когда узнала о вашей свадьбе. — Алина посмотрела на меня. — Я обвинила его в том, что он предал маму.
— Она умерла десять лет назад…
— Это не имеет значения! — вспыхнула Алина. — Он должен был хранить ей верность! Навсегда!
И снова эта детская наивность. Эта вера в то, что мир должен быть справедливым.
— Твой отец имел право на счастье, — тихо сказала я.
— А я имею право на дом, где выросла!
Мы снова замолчали.
— Знаешь что, — я поставила чашку на стол. — Оставайся. На время. Пока не встанешь на ноги.
Алина вскинула голову.
— Это не милость! Это мой…
— Это компромисс, — перебила я. — Ты живёшь здесь. Бесплатно. Я не выгоняю тебя. Но и дом остаётся моим по документам. И когда у тебя появятся деньги, ты съедешь.
— А если не появятся?
Я посмотрела на неё. На её гордо вскинутый подбородок. На руки, сжатые в кулаки. На весь этот панцирь из злости и боли, под которым пряталась напуганная девочка.
— Тогда разберёмся, — выдохнула я. — Как-нибудь разберёмся.
Маша вдруг подошла ко мне и протянула крошечную ручку.
— Ты тётя Лена? Дедушка показывал твою фотографию.
Я взяла её тёплую ладошку в свою и кивнула, не в силах говорить.
— Дедушка сказал, что ты добрая. И готовишь вкусное печенье.
Алина отвернулась к окну. Её плечи вздрагивали.
— Хочешь печенье, Машенька? — спросила я.
— Хочу!
Я достала из буфета коробку с овсяным печеньем — Сергей обожал его. Маша радостно захрустела, а мы с Алиной молча сидели за столом, каждая наедине со своим горем.
— Спасибо, — вдруг сказала она, не оборачиваясь.
— Не за что.
— Я всё равно тебя ненавижу.
— Я знаю.
Она повернулась. На её лице была слабая улыбка сквозь слёзы.
— Но, может быть… со временем… я перестану.
— Может быть, — согласилась я.
И мы обе понимали, что врём. Что между нами всегда будет стена из обид, ревности и боли. Но в этом доме, пропитанном памятью о Сергее, нам придётся научиться существовать рядом.
Ради него. Ради маленькой Маши. Ради нас самих.
Потому что иногда семья — это не те, кого ты любишь. А те, с кем тебя связала жизнь. И выбора уже нет.