Я сидела на кухне, вытирая слезы тыльной стороной ладони, когда телефон снова завибрировал. Папа. Опять папа. Пятый звонок за час.
— Алло, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Лена, ты где? Я тут один! Мне плохо! — старческий голос звучал требовательно и капризно одновременно.
— Пап, я только час назад ушла. Тебе ведь Зоя помогает сейчас, соседка...
— Какая Зоя?! Мне нужна ты! Немедленно приезжай!
Я глянула на часы. Половина девятого вечера. Первый за три месяца вечер, когда я позволила себе побыть дома. У себя. В своей квартире, где пыль лежит слоем, холодильник пуст, а на подоконнике давно засохли фиалки, которые когда-то дарил Максим. До того, как устал ждать.
— Пап, я приеду утром, как всегда. В семь. Ты же знаешь.
— Ах, так?! — голос стал жестким. — Тогда слушай, что я тебе скажу. Я тут подумал... Давно думаю, вообще-то. Хочу тест ДНК сделать.
Я опешила:
— Что?!
— Тест на отцовство. Чтобы точно знать, что ты — моя дочь.
Мир качнулся. Я схватилась за спинку стула.
— Ты что несешь?! — голос сорвался на крик. — Мама умерла два года назад, а ты такое... Как ты смеешь?!
— Я смею! — отрезал он. — Твоя мать... Ну, кто её знает, что там у неё было. Женщины они такие. Я должен быть уверен.
— Мама прожила с тобой пятьдесят восемь лет! ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ! — я кричала, не сдерживаясь больше. — Она умерла у тебя на руках! Ты что, спятил совсем?!
— Вот именно поэтому и хочу проверить. А то, может, я чужого ребенка всю жизнь растил.
Трубку я бросила, не попрощавшись. Руки тряслись так сильно, что телефон выскользнул и упал на пол. Я сползла по стенке вниз, обхватив колени руками.
Мама. Мамочка моя. Которая последние пять лет жизни не вставала с постели. Которую папа кормил с ложечки, читал ей вслух, целовал в лысую от химиотерапии голову. Которая смотрела на него так, как смотрят на единственного человека во Вселенной.
И вот теперь это.
Утром я не приехала. И на следующий день тоже. Папа названивал каждый час, но я не брала трубку. Зоя присылала сообщения: "Леночка, он совсем плохой. Плачет. Говорит, что виноват."
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри всё каменеет. Три года. Три года я жила между своей квартирой и его домом. Три года просыпалась в пять утра, чтобы успеть к семи. Готовила, убирала, водила по врачам, давала таблетки по расписанию, массировала ноги, когда они отекали. Три года не было ни одного дня, когда я проснулась бы позже пяти. Ни одного.
Максим ушел год назад.
— Я не могу больше, — сказал он тихо, собирая вещи. — Я понимаю, он твой отец. Но у нас нет жизни, Лен. Совсем. Мы даже в кино не ходим. Ты всегда там. А я здесь. Один.
Я не остановила его. Знала ведь, что он прав.
Работу пришлось бросить. "Понимаете, нам нужен стабильный сотрудник," — деликатно сказала начальница. Стабильный — это который не улетает среди дня, потому что папе плохо.
Друзья перестали звать. Сначала обижались, что отказываюсь. Потом просто забыли.
И вот теперь — тест ДНК.
На память маме.
На третий день приехала Зоя. Позвонила в дверь настойчиво, не отставая.
— Лена, открой. Я знаю, что ты дома.
Я открыла. Зоя стояла на пороге с пакетами — там что-то вкусно пахло.
— Борщ принесла. И котлеты. Поешь сначала, а потом поговорим.
Мы сидели на кухне. Я ковыряла ложкой борщ, не в силах проглотить ни кусочка.
— Он плачет, — тихо сказала Зоя. — Каждый день. Говорит, что не то хотел сказать. Что всё не так вышло.
— А как "не так"? — голос мой звучал чужим, ледяным. — Он оскорбил маму. Которая умерла.. Которая не может защититься.
Зоя помолчала, потом осторожно произнесла:
— Знаешь, я вчера сидела с ним. Он попросил принести коробку с чердака. Старую такую, деревянную. Там письма. Твоей мамы к нему. Со времён войны ещё.
— И что?
— Он их перечитывал. И плакал. "Кто я такой, — говорит, — чтобы эта святая женщина меня любила? Кто я?" А потом достал другую коробку. Там твои рисунки. Те самые, детские. Помнишь, ты в художественную ходила?
Я помнила. Конечно, помнила.
— Он каждый разглядывал, — продолжала Зоя. — И говорил: "Талантливая была. Могла бы поступить. В институт. Но я заболел. И она осталась."И плакал, Лен. Очень плакал.
Что-то дрогнуло внутри, но я заставила себя ожесточиться:
— Это не оправдание.
— Нет, — согласилась Зоя. — Не оправдание. Но, может, объяснение? Он сказал ещё: "Я хочу, чтобы она меня возненавидела. Чтобы ушла. Чтобы жить начала. А то сдохну я, и что у неё останется? Ничего. Пустота."
Я уставилась на неё:
— Что?
— Он нарочно, Лен. Всё это. Понимаешь? Он хотел тебя оттолкнуть. Чтобы ты разозлилась и ушла. Чтобы перестала приезжать каждый день. Потому что видит, как ты гаснешь. Как жизнь проходит мимо.
Я закрыла лицо руками.
Через час я стояла у его двери. Ключ дрожал в руках. Зачем я приехала? Накричать? Простить? Понятия не имела.
Открыла тихо. Папа сидел в своем кресле у окна. Постарел. Нет, не постарел — какой-то уменьшился. Девяносто три года — это ведь не шутка.
— Пап...
Он обернулся. Лицо осунулось, глаза красные.
— Лена. Доченька.
— Не смей! — голос сорвался. — Не смей называть меня так! После того, что ты сказал!
Он кивнул, опустив голову:
— Я знаю. Прости. Я... Я не то хотел.
— А что хотел?! — я шагнула к нему. — Унизить мамину память? Проверить, вдруг я не твоя?!
— Я хотел, чтобы ты ушла, — тихо сказал он.
Я застыла.
— Что?
— Посмотри на себя, Лена. — Он поднял голову, и я увидела слезы на его морщинистых щеках. — Тебе сорок семь. У тебя нет мужа. Нет работы. Нет жизни. У тебя даже нет детей.Ты здесь. Каждый день. И я вижу, как ты угасаешь. Как умираешь заживо. Из-за меня.
— Ты мой отец...
— Именно! — он попытался встать, но не смог, остался сидеть. — И я должен был отпустить тебя давным-давно. Когда Максим ушёл, я должен был сказать: "Иди за ним. Живи. Будь счастлива." Но я трус. Я боюсь остаться один. И цепляюсь за тебя, как... как старый эгоист.
Я опустилась на стул рядом, не в силах стоять.
— Мама, — он продолжал, глядя в окно, — последнее, что она мне сказала... Ты помнишь, как она умирала?
Как я такое могла забыть. Больница. Реанимация. Мы с папой по очереди сидели у её постели.
— Она сказала: "Береги Лену. Но не позволяй ей похоронить себя заживо. Она должна жить. Слышишь? Жить." И я обещал. А потом... потом не сдержал. Я позволил тебе стать моей сиделкой. Моей тенью.
— Я сама выбрала...
— Ты не выбирала! — он повернулся ко мне. — Ты просто не знала, как иначе. Ты всегда была такой — ответственной. С детства. Помнишь, как в школе подругу свою, Олю, от хулиганов защищала? Побили тебя тогда. А ты всё равно не отступила. Ты не умеешь бросать людей. И я этим пользовался. Пользовался твоей добротой. Твоей любовью.
Я плакала. Слёзы текли сами, и я не вытирала их.
— Тест ДНК, — он усмехнулся горько, — идиотская идея. Я думал, если скажу что-то настолько ужасное, ты разозлишься и уйдёшь. Навсегда. Наймёшь мне сиделку и займёшься собой. Своей жизнью. Но я не подумал... не подумал, как это будет звучать. Про маму. Господи, что я наделал...
Он закрыл лицо руками, плечи затряслись.
— Твоя мама была святая. Единственная женщина, которая полюбила такого... такого обычного, серого человека, как я. Она могла выбрать кого угодно — красивая, умная. А выбрала меня. Дурака. И я был счастливейший человек на свете . Пятьдесят восемь лет. Каждый день — счастье. И ты... — он посмотрел на меня сквозь слёзы, — ты вся в неё. Такая же добрая. Такая же верная. И я боюсь, что ты повторишь её судьбу.
— Что ты имеешь в виду?
— Мама твоя... — он замолчал, подбирая слова. — Она хотела учиться. Поступила в университет, на филфак. Но я заболел. Туберкулёз. Тогда это почти приговором было. Она бросила учёбу. Осталась со мной. Выхаживала. И никогда, слышишь, никогда не упрекнула. Но я видел. Видел, как она иногда смотрела на книги. С такой... тоской. Она могла бы быть писателем, учёным. А стала просто моей женой.
— Просто? Пап, она была счастлива!
— Была. Но это не отменяет того, что она могла бы... — он махнул рукой. — И я не хочу, чтобы ты, когда мне будет девяносто восемь или сто, оглянулась и поняла: жизнь прошла. Мимо.
Мы сидели молча. За окном моросил мелкий дождь.
— Знаешь, — тихо сказала я, — я правда думала, что это мой выбор. Что я хочу быть здесь.
— И хотела, — кивнул он. — Потому что любишь. Но это не должно быть единственным, что ты делаешь. У тебя был талант. К рисованию. Твои акварели... Я до сих пор храню. Все.
Я вспомнила. Художественная школа. Преподаватель говорил: "Поступай в институт. Будешь иллюстратором." Но тогда я первый раз попал в больницу. И было не до рисования.
— Уже поздно, — прошептала я.
— Ерунда! — он сжал мою руку — слабо, по старчески. — Тебе сорок семь. Это не конец. Это ещё только... только начало второй половины. Лена, я проживу ещё год. Может, два. Может, пять — не знаю. Но я не хочу, чтобы ты проживала их здесь. В этом доме.
— Но кто за тобой...
— Найдём сиделку. Хорошую. Я уже с Зоей говорил. У нее племянница , медсестра.Будет приходить три раза в неделю . Мне больше и не надо. Я ещё не совсем развалина, — он попытался улыбнуться.
— Пап...
— Нет, слушай! — он стал серьёзным. — Ты запишешься на курсы. Рисования. Или иллюстрации, я видел объявление в интернете — да, я умею пользоваться интернетом ,между прочим! — он усмехнулся. — Устроишься на работу. Хоть в магазин, хоть куда. Лишь бы среди людей. Выйдешь замуж...
— Пап, ну это уж...
— Почему нет? Ты красивая. Умная. Добрая. Максим дурак, что ушёл. Но будут другие. Обязательно будут.
Я смотрела на него — старого, больного, с трясущимися руками и мутными глазами. И вдруг увидела другого человека. Того, кто любил маму пятьдесят восемь лет. Кто растил меня. Кто учил кататься на велосипеде и водил в зоопарк. Кто плакал на моём выпускном. Кто просто любил. Всю жизнь.
— Прости меня, — прошептал он. — За эти слова. Про маму. Про тест. Это было подло. Жестоко. Но я не знал, как ещё... как освободить тебя.
Я обняла его — осторожно, боясь сломать. Он был таким хрупким.
— Я люблю тебя, пап.
— И я тебя, доченька. Поэтому и отпускаю.
Это было полгода назад.
Сейчас я сижу в маленькой студии на Арбате. За мольбертом. На холсте — портрет. Мамин. По старой фотографии. Молодая, красивая, с улыбкой, от которой мир становится светлее.
— Елена Сергеевна, это великолепно! — восхищается преподаватель. — Вы действительно схватили суть... живость.
Я улыбаюсь. Два месяца назад записалась на курсы. Три недели назад устроилась в небольшое издательство — иллюстратором детских книг. Зарплата смешная, зато я рисую. Каждый день. И это счастье.
Папу навещаю по выходным. Он похорошел — бодрее стал. Настя, сиделка, молодец: кормит, гуляет с ним, читает вслух.
— Как дела? — спрашивает он каждый раз.
И я рассказываю. Про курсы. Про работу. Про то, как познакомилась с Андреем из издательства — редактором. Мы ходили в кино. Всего один раз пока. Но он позвонил вчера. Пригласил в театр.
— Иди, — велел папа. — Обязательно иди.
— А ты?
— А я никуда не денусь. В субботу приедешь, расскажешь.
Я поеду. Обязательно. Но теперь это не обязанность. Это любовь. Которая не душит. Которая отпускает.
На прошлой неделе папа сказал:
— Знаешь, я тут подумал. Тест ДНК всё-таки сделаем.
Я похолодела:
— Пап...
— Шучу! — засмеялся он. — Вижу же, что моя. Нос у тебя весь в меня. Здоровенный такой.
— Папа!
Мы смеялись. Долго. До слёз.
А потом он серьёзно посмотрел на меня:
— Спасибо, что простила.
— Спасибо, что отпустил, — ответила я.
Мы сидели на кухне, пили чай. И было так хорошо, так спокойно на душе, как не было давно. Очень давно.
Жизнь вернулась. Наконец-то.