Утро началось, как обычно — с грохота.
— Чтобы к вечеру духу твоего здесь не было! — мать швырнула в прихожую мою сумку, и замок щелкнул с такой яростью, будто его специально тренировали для драматических сцен.
Лена стояла посреди кухни в ярком халатике, сжимая в руках недопитую чашку кофе. Тридцать лет. Мне тридцать чертовых лет, а я все еще здесь, в этой квартире, где каждая ссора заканчивалась одинаково: «Убирайся!», а потом — «Как ты можешь меня бросать, я же больная!»
Классика жанра. Мама — заведующая отделением в поликлинике, железная леди, перед которой трепещут медсестры и участковые врачи, — дома превращалась в истеричку с репертуаром провинциального театра.
— Ну и поеду, — пробормотала Лена в пустоту. — В этот раз точно поеду.
Она уже паковала чемодан. В четвертый раз за год. Обычно к вечеру мама звонила с работы жалобным голосом говорила : «У меня давление... сердце прихватило... одна я совсем...» И Лена возвращалась, распаковывала вещи, и все начиналось сначала.
Телефон зазвонил через час.
Лена даже усмехнулась — новый рекорд, обычно мама выдерживала хотя бы до обеда. Но голос в трубке оказался чужим, старческим и усталым:
— Девушка, вы родственница Веры Петровны? Это соседка ее мамы звонит. Приезжайте к бабушке... ей осталось совсем немного.
Лена онемела.
— Какой бабушке? Вы ошиблись номером.
— Не ошиблась, милая. Анна Ивановна очень плоха. Адрес записывайте...
Пальцы машинально записали: деревня Красный Яр, дом двенадцать. Лена смотрела на листок, и в голове творилось что-то невообразимое. Мама всегда говорила, что ее родители давно умерли. Всегда. С детства. «Не спрашивай, это больная тема, я не хочу об этом говорить».
Она набрала мамин номер, руки дрожали.
— Что еще?! — мама взяла трубку на втором гудке, голос ледяной.
— Мне звонили... про какую-то бабушку... Анну Ивановну...
Пауза была такой тяжелой, что Лена физически почувствовала, как по проводам течет ненависть.
— Это не твое собачье дело! — мать завопила так, что Лена отдернула трубку от уха. — Ты понимаешь?! Не смей туда соваться! Не смей!
— Но почему...
— Замолчи! Я запрещаю! Ты слышишь? Я твоя мать, и я...
Лена положила трубку. Впервые в жизни она прервала мамин монолог. Сердце колотилось, но решение уже созрело — твердое, как никогда.
Через два часа она сидела в маршрутке, которая тряслась по разбитой дороге к деревне Красный Яр. Отпуск взяла прямо по телефону — неделю, может, больше. Начальница, слава богу, оказалась человеком.
Деревня встретила тишиной и запахом прелой листвы. Дом номер двенадцать стоял в конце улицы — покосившийся, с облупившейся краской, окнами, заклеенными газетами.
Лена толкнула калитку. Дверь не была заперта.
То, что она увидела внутри, заставило ее зажать рот рукой. Холод — печь явно не топили неделями. Грязь — слой пыли на всем, разводы на полу. Запах... этот сладковатый, тяжелый запах немытого тела и безнадежности.
— Есть кто? — прошептала Лена.
Из угла донесся шорох. На кровати, под грудой каких-то тряпок, одеял и старых пальто, что-то зашевелилось.
— Вера?.. Верочка, это ты?..
Голос был слабый, но в нем звучала такая надежда, что Лене стало больно.
— Нет, я... я внучка. Лена.
Она подошла ближе. Из-под тряпок выглядывало лицо — морщинистое, восковое, глаза запавшие, но живые. Очень живые.
— Внучка?.. — бабушка попыталась приподняться. — У меня есть внучка?..
Лена опустилась на корточки возле кровати, и слезы сами покатились по щекам.
— Да. Есть. И я здесь.
Прошло три дня.
Дом постепенно оживал.
— Ну-ка, бабушка, открывай рот! — Лена отпаивали бабушку куриным бульоном.
Печь затопила,благо опыт был по даче ,окна отмыла, полы отскоблила. Бабушку она намыла в бане с помощью соседки ,которая звонила.Лена купила в местном магазине всё, что смогла унести: крупы, мясо, овощи, лекарства.
Анна Ивановна лежала на свежем белье, укрытая теплым одеялом, которое Лена привезла из города. Ела медленно, с трудом, но ела.
— Не ожидала я, что кто-то приедет, — прошептала бабушка, когда Лена забрала пустую тарелку. — Думала, так ипомру одна.
— А почему мама... — Лена замолчала, не зная, как спросить.
— Почему не приезжает? — бабушка усмехнулась, и в этой усмешке Лена вдруг узнала мамину иронию. — Потому что я ее, видишь ли, неправильно воспитала. Говорила, что замуж за Петьку Соколова не надо идти — он пьяница. Не послушалась. Родила тебя, он сбежал, вот она меня во всем и обвинила.
— Серьезно? — Лена присела на край кровати. — То есть вы просто... не разговаривали? Сколько лет?
— Тридцать один, — спокойно ответила бабушка. — Ровно столько, сколько тебе, милая. Последний раз видела Веру, когда ты родилась. Приезжала, показала тебя, такую маленькую, красную, орущую... А потом сказала: «Все, мама, ты для меня умерла». И уехала.
Лена молчала. Внутри все переворачивалось.
— Но ты же... Ты могла сама..
— Гордая я, деточка, — бабушка вздохнула. — Характер у нас у обеих паршивый. Я думала — одумается, приедет. Она думала — я первая позвоню, попрошу прощения. Вот так и прожили. А время-то идет, болячки накручиваются...
— Господи, — Лена закрыла лицо руками. — Это же абсурд какой-то.
— Абсурд, — согласилась бабушка. — Но такой у нас семейный талант — гордость дороже счастья ставить.
Она посмотрела на Лену внимательно, и вдруг улыбнулась:
— Ты на нее похожа. И на меня. Бедная девочка — два вредных характера в одном флаконе.
Лена расхохоталась. Впервые за много дней — искренне, до слез.
Лето пролетело незаметно.
Лена осталась в деревне. Брала отпуск за свой счет, потом больничный по уходу за бабушкой, потом вообще написала заявление на увольнение. Мама не звонила. Ни разу. Лена тоже не звонила. Гордость, что с того взять.
Но с бабушкой ей было хорошо. Так хорошо, как не было давно.
Анна Ивановна окрепла. Начала ходить по дому, потом вышла в огород — покряхтывала, опираясь на палку, ругала Лену за неправильно прополотые грядки.
— Вот бестолочь! Морковку с укропом перепутала!
— Извините, ваше величество, — огрызалась Лена, — я городская, нам в супермаркетах морковка в пакетиках приходит, уже с этикетками.
— То-то вся молодежь хилая, — фыркала бабушка. — Этикетки читать научились, а землю не чувствуют.
Они сидели вечерами на крыльце, пили чай с бабушкиным вареньем — таким, что Лена вообще забыла, что магазинное варенье существует — и болтали.
Бабушка рассказывала про войну, которую застала девчонкой, про мужа-фронтовика, который вернулся без ноги, но с таким запасом анекдотов, что вся деревня ходила к ним слушать. Про то, как Веру растила одна после его смерти, как в город отправила учиться, гордилась...
— А потом она решила, что я ей жизнь испортила, — без особой горечи говорила Анна Ивановна. — Мол, надо было молчать, когда она за Петьку собралась. Но я же мать, как могла молчать? Видела же, что он — пропащий человек.
— И что, ты была неправа? — спросила Лена.
— Права я была, — бабушка усмехнулась. — Но никому не нравится слышать «я же говорила». Вера гордость мою унаследовала, только в квадрате. Она лучше будет тридцать лет обижаться, чем признать , что мать была права.
— Знакомо, — тихо сказала Лена.
Бабушка посмотрела на нее понимающе:
— Она и тебя так же гоняет? То «уходи», то «как ты можешь»?
— Точно, — Лена кивнула. — Каждый месяц я собираю чемодан. А потом она звонит, что ей плохо, и...
— И ты возвращаешься, — закончила бабушка. — Потому что не такая жестокая, как мы с Верой. Это хорошо, деточка. Не становись такой.
В конце августа Лена решилась.
— Бабушка, поехали в город. Я квартиру сниму, будем жить вместе. Здесь же зимой холодно, дом старый...
Анна Ивановна долго молчала, смотрела в окно на яблоню, которую сама когда-то сажала.
— Не хочу я, милая.
— Почему?
— Старая я для города. Здесь мой дом, мой огород, могила мужа на кладбище. Я что, его одного тут оставлю?
— Но тебе нужен уход, — настаивала Лена. — А я не могу постоянно здесь жить, мне работать надо.
Бабушка вздохнула:
— Ладно. Давай попробуем. Только могилку мужа приведу в порядок сначала, ладно? Скажу ему, что ненадолго уеду.
Они договорились выехать через два дня. Лена уже нашла квартиру в городе, небольшую однушку, но с ремонтом, недалеко от поликлиники.
Вечером бабушка была необычно оживленной.
— Знаешь, а может, Вере позвонить? — вдруг сказала она.
— Не знаю, — честно ответила Лена. — Боюсь, она опять наорет.
— Орать — это она мастер, — согласилась бабушка. — В кого только... А, впрочем, в меня. Я в молодости тоже умела. Муж говорил: «Нюра, ты когда кричишь, даже петухи замолкают от уважения к мастерству».
Они рассмеялись.
Легли спать поздно. Бабушка пожелала спокойной ночи, погладила Лену по голове — так, как гладят маленьких детей — и ушла к себе.
Лена проснулась от тишины.
Странная это была тишина — слишком плотная, неправильная. Она вскочила, побежала в бабушкину комнату.
Анна Ивановна лежала на кровати, укрытая одеялом, лицо спокойное, почти улыбающееся. Руки сложены на груди. Будто уснула.
— Бабушка? — прошептала Лена. — Бабуль?
Но ответа не было.
Похороны прошли тихо. Пришла вся деревня — человек двадцать, почти все старики. Говорили, что Анна Ивановна была справедливая, честная, с языком острым, но сердцем добрым.
Лена стояла у могилы и не плакала. Слез не было — было какое-то онемение, пустота.
— Она же собиралась в город, — сказала соседка, та самая, что звонила. — Ты же ее уговорила?
— Да, — кивнула Лена. — Завтра должны были ехать.
— Значит, не захотела уезжать, — вздохнула соседка. — Видно, решила, что здесь ее место. Рядом с мужем.
Когда все разошлись, Лена осталась одна. Села на лавочку возле могилы и достала телефон.
Набрала мамин номер. Впервые за три месяца.
Мама взяла трубку мгновенно:
— Лена? Ты где? Я уже думала...
— Мама, — перебила Лена. — Бабушка умерла.
Тишина.
— Какая бабушка? — голос мамы дрогнул. — О чем ты?
— О твоей матери. Анне Ивановне. Она умерла вчера ночью.
Еще тишина. Потом — глухой, задушенный звук. Плач? Или просто дыхание?
— Я... я не знала, что она еще...
— Была жива? — жестко сказала Лена. — Ты тридцать лет думала, что она умерла для тебя. Поздравляю, теперь это официально.
— Лена, не надо...
— Знаешь, что она мне говорила? — продолжала Лена, и слова шли сами, наконец-то прорвались. — Что вы с ней одинаковые. Гордые, упертые. Что обе тридцать лет ждали, кто первый позвонит. И знаешь что? Она была права. Вы обе идиотки. Красивые, умные, замечательные идиотки, которые потратили тридцать лет на обиду вместо того, чтобы просто поговорить.
Мама плакала. Лена слышала — настоящие рыдания, не истерика, не театр, а настоящее горе.
— Я смогу... приехать... на похороны? — выдавила мама сквозь слезы.
— Уже похоронили, — сказала Лена. — Сегодня утром. Рядом с дедушкой, как она хотела.
— Я приеду к могиле, — мама сглотнула. — Мне надо... попрощаться.
— Приезжай, — Лена встала. — Адрес помнишь? Или тоже забыла за тридцать лет?
Она отключила трубку, и только тогда заплакала. Стояла посреди деревенского кладбища, обняв себя за плечи, и плакала — за бабушку, которую узнала слишком поздно, за маму, которая так и не успела попрощаться, за все эти потерянные годы, которые никто никогда не вернет.
— Глупые мы все, правда, бабуль? — прошептала она. — Такие глупые.
Ветер шелестел листьями яблони, и Лене показалось, что бабушка отвечает:
«Глупые, милая. Но хоть ты умнее нас оказалась. Хоть ты приехала».
Мама приехала через три дня. Постаревшая, с потухшими глазами, без своей обычной начальственной выправки.
Они стояли вдвоем у свежей могилы, и Лена молчала. Мама молчала тоже — долго, потом опустилась на колени и прижалась лбом к холодному надгробию.
— Прости меня, мама, — прошептала она. — Прости дуру.
Лена отвернулась, чтобы не мешать. Вышла за ограду кладбища, села на траву.
Через полчаса мама подошла — красноглазая, но спокойная.
— Она рассказывала про меня? — тихо спросила она.
— Да, — кивнула Лена. — Много. Хорошего больше, чем плохого.
— Я была не права, — сказала мама. — Насчет Петьки. Она была права. И я... я не могла это признать. Гордость, понимаешь? Глупая, тупая гордость.
— Понимаю, — Лена посмотрела на нее. — Я с тобой тридцать лет живу, мам. Я эту гордость наизусть знаю.
Мама вздрогнула.
— Я и с тобой так же... верно?
— Верно.
— Господи, — мама закрыла лицо руками. — Я такая же, как она. Я повторяю ее ошибки.
— Еще не поздно не повторять до конца, — сказала Лена. — У нас с тобой еще есть время. У вас с бабушкой его не было.
Мама смотрела на дочь долго, потом вдруг обняла — крепко, отчаянно, так, как не обнимала лет десять, наверное.
— Прости меня, доченька. За все. За крики, за истерики, за то, что гнала и возвращала. За все.
Лена обняла ее в ответ и подумала, что бабушка сейчас смотрит на них откуда-то сверху и усмехается:
«Ну наконец-то, тупые мои девочки. Наконец-то».
Они уезжали из деревни вместе — мама за рулем, Лена на пассажирском сиденье. Молчали, но это было другое молчание. Не злое. Не обиженное. Просто тихое.
— Знаешь, — вдруг сказала мама, — я квартиру продам. Купим две квартирки. Нормально же?
Лена улыбнулась:
— Нормально, мам.
И подумала, что за это лето она потеряла бабушку, которую только нашла, но, кажется, обрела маму, которую знала всегда, но не понимала.
Жизнь — странная штука. Иногда надо потерять кого-то, чтобы научиться ценить тех, кто рядом.
Пока не поздно.