Людмила вернулась с завода около пяти часов вечера, устав после дневной смены, но с приятным грузом в хозяйственной сумке. В сумке, в пакетике, лежала крупная, жирная селедка, которую она выбрала с особой тщательностью в новом магазине на углу. Продавщица, молодая бойкая девчонка, помогла ей выбрать самую лучшую, и Людмила Степановна, довольно кивая, расплатилась и отправилась домой с мыслью, что сегодня они с Олей устроят небольшой праздник для души.
Она вошла в квартиру, поставила сумку на пол в прихожей и прислушалась. В квартире было тихо, только редкие звуки доносились с улицы сквозь закрытые окна. Оли не было. Людмила вздохнула, разделась, прошла на кухню и принялась за дело.
Она чистила картошку и думала о том, как тяжело приходится Оле, как она приходит каждый вечер вымотанная, бледная, с темными кругами под глазами. И все же, думала женщина, это лучше, чем сидеть без дела и терзать себя мыслями, которые ни к чему хорошему не приведут. Работа отвлекает, она заставляет думать о насущном, о том, как разнести почту побыстрее, как не перепутать адреса, как уложиться в график.
Картошка, нарезанная ровными дольками, зашкворчала на сковородке и по кухне поплыл умопомрачительный запах. Людмила ловко разделала селедку, сняла с нее тонкую шкурку, выбрала все косточки, порезала на аккуратные кусочки и выложила на тарелку, украсив сверху колечками репчатого лука. Потом накрыла тарелку другой, чтобы селедка не заветрилась, и осталась ждать, поглядывая на часы и прислушиваясь к каждому шороху за дверью.
Картошка давно остыла. Стрелка часов медленно ползла к восьми, потом к половине девятого, потом перевалила за девять, а Оли все не было. Женщина начала нервничать, то и дело подходила к окну, выглядывала во двор, но никого похожего на Олю не видела.
Она уже начала волноваться, когда в замке наконец заскрежетал ключ и в прихожую ввалилась Оля — усталая, бледная, с привычным отсутствующим выражением на лице..
— Где ты ходишь столько времени? — накинулась на нее Люда с порога, не в силах сдержать накопившееся беспокойство. — Я уже думала, не случилось ли чего? Рабочий день твой во сколько кончается? А сейчас уже почти десять! Где ты была все это время, Оля?
Оля молча разулась, повесила куртку на крючок и прошла на кухню. Людмила Степановна, почувствовав неладное, последовала за ней, села напротив и в упор посмотрела на девушку.
— Ешь давай, — сказала она, пододвигая к Оле тарелки с давно остывшей картошкой и селедкой. — Я специально купила сегодня селедку, хорошую, жирную. Хотела тебя порадовать, а ты вон когда явилась. Картошка остыла, но на сковородке можно разогреть, если хочешь.
— Не хочу, — глухо ответила Оля, даже не взглянув на еду.
— Что значит «не хочу»? — вспылила Людмила Степановна. — Ты посмотри на себя! Кожа да кости, одни глаза остались! Работаешь целыми днями, а потом шатаешься неизвестно где и есть отказываешься! Так нельзя, Оля, так нельзя! Ты себя в могилу сведешь такими темпами!
Она замолчала, перевела дыхание и уже спокойнее, но с нажимом спросила:
— Где ты была? Отвечай.
Оля молчала, опустив глаза вниз. Людмила Степановна ждала, не сводя с нее пристального взгляда.
— Я ходила… к нему, — наконец выдавила из себя Оля, и голос ее прозвучал так тихо, что женщина едва расслышала.
— К кому? — не поняла Людмила, хотя сердце уже екнуло, предчувствуя недоброе.
— К Максиму, — выдохнула Оля и подняла на женщину свои огромные, темные, лихорадочно блестящие глаза. — Я узнала, где он живет. Случайно, на работе, письмо попалось с его адресом. И вот… хожу теперь туда. Почти каждый вечер после работы хожу.
Людмила Степановна откинулась на спинку стула и медленно выдохнула, пытаясь переварить услышанное.
— Зачем? Зачем ты это делаешь, Оля? На что ты ходишь смотреть?
— На что? — Оля вдруг оживилась, и в голосе ее зазвучали истеричные нотки. — На его холеную рожу, Людмила Степановна! На то, как ему хорошо живется, как он счастлив, как у него все замечательно! Я сегодня видела их, представляете? Всех видела! И его, и жену его, и… и ребенка ихнего!
Последние слова она выкрикнула с такой болью, что у Людмилы Степановны сердце сжалось.
— Они гуляли, — продолжала Оля, уже не в силах остановиться, и слова лились из нее потоком, перемежаясь всхлипами. — Он катил коляску, представляете? Сам катил! Такой гордый, довольный! А она рядом шла, под ручку с ним, разодетая, счастливая! А в коляске ребенок. По возрасту, он почти такой же, как мой, Людмила Степановна! Они гуляют, они счастливы, у них семья, у них все есть! А он? А он знает, что из-за него я… что я сделала? Ему плевать! Ему всегда было плевать!
Она замолчала, тяжело дыша, и уставилась на Людмилу Степановну своими безумными, полными слез глазами, ожидая сочувствия, понимания.
Но Людмила Степановна молчала. Молчала долго, глядя куда-то в сторону, в темное окно, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения. Потом перевела взгляд на Олю, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия.
— А что он сделал, Оля? — спросила она холодно. — Что он такого сделал, скажи мне?
Оля захлопала глазами, не ожидая такого вопроса.
— Как что? — растерянно пробормотала она. — Он… он воспользовался мной, обманул, а потом бросил, выгнал с работы, из общежития, оставил одну, без всего…
— Он мужик, Оля, — перебила ее Людмила. — Да, он кобель, каких много. Он поступил так, как поступают сотни, тысячи мужиков во все времена: погулял с молоденькой дурочкой, наигрался и бросил. Подлец? Безусловно. Сволочь? Да, еще какая. Но на этом, Оля, жизнь обычно не заканчивается. Тысячи девчонок попадают в такую же ситуацию, как ты. Тысячи! И что? Они рыдают, конечно, но потом берут себя в руки и живут дальше. Рожают детей и живут с ними, воспитывают, работают, ночами не спят, надрываются, но живут! Потому что ребенок это не наказание, Оля, это дар, это смысл жизни, если хочешь. Ты могла взять себя в руки. Я бы помогла. Могла пойти в женскую консультацию, встать на учет, получать пособие. Могла устроиться на другую работу, в конце концов! Но ты выбрала другое. Ты выбрала — выбросить своего ребенка. Да, Оля, да! Не он, не Максим Сергеевич, а ты! Ты сама! Не надо так смотреть на меня!
Оля смотрела на Людмилу Степановну своими темными глазами на мертвенно-бледном, осунувшемся лице, и взгляд этот, казалось, выражал такую вселенскую муку, что, казалось, еще немного и девушка не выдержит, рассыплется на части.
— Он не виноват, что ты испугалась, — продолжала Людмила Степановна, уже тише. — Он не виноват, что ты решила, что выхода нет. Он кобель, это да. Но выбор сделала ты. И теперь, Оля, твой выбор — это твоя ноша. Твоя, понимаешь?
Оля сидела неподвижно, опустив голову, и по ее щекам медленно текли слезы. Она молчала, потому что нечего было сказать. Потому что каждое слово Людмилы Степановны било точно в цель, разбивая вдребезги те жалкие оправдания, которыми она саму себя утешала все эти месяцы.
— Ты на нервах, — сказала Людмила уже мягче. — Устала, намучилась, вот и мечешься. Но ты пойми, Оля, ходить к его дому, выслеживать, смотреть на их счастливые рожи, это не выход. Ты себя разрушаешь. Зачем?
Оля молчала, вытирая слезы ладонью.
— Ты поешь, — вздохнула Людмила Степановна, подвигая к ней тарелку. — Хоть немного. Я старалась, селедку выбирала. Вон какая жирная.
Оля послушно взяла вилку, отломила кусочек хлеба, положила на него селедку, но есть не стала, только повертела в руках и положила обратно на тарелку.
— Не могу, Людмила Степановна, — прошептала она. — Кусок в горло не лезет.
— А надо, — настаивала женщина. — Надо через силу. Организм у тебя не железный, скоро сдаст, если так дальше пойдет. Ешь давай.
Но Оля только покачала головой, отодвинула от себя тарелку, встала из-за стола и поплелась в комнату, к дивану. Людмила Степановна слышала, как она разделась, как легла, как повозилась немного, устраиваясь поудобнее, и затихла. Не уснула, конечно, просто лежит, уставившись в темноту, думает свои страшные думы.
Женщина вздохнула, убрала недоеденную картошку в холодильник, вымыла посуду и тоже легла спать. Уснула она уже далеко за полночь, а под утро ей приснилась ее Катюша, маленькая, лет пяти, бегающая по лугу за бабочками и звонко смеющаяся.
*******
А в это время в квартире в центре города тоже не спали, но по другой причине. Максим и Тамара вернулись с прогулки около восьми вечера, уставшие, но довольные. Зинаида Петровна уже была дома, встретила их в прихожей, забрала разрумянившегося на свежем воздухе Мишу, переодела его и уложила в кроватку.
Максим, довольный проведенным вечером, прошел в гостиную, включил телевизор, пробежался по каналам, но ничего интересного не нашел, выключил и ушел спать.
Тамара чмокнула мужа в щеку и осталась одна в гостиной. Она сидела в кресле, глядя в темное окно, за которым мерцали огни ночного города, и думала. Думала о том, что пришло ей в голову перед прогулкой, когда она держала на руках Мишу и вдруг с пугающей ясностью поняла: она должна найти могилу своего сына. Должна, во что бы то ни стало.
Она просидела так до глубокой ночи, перебирая в памяти события той страшной ночи в роддоме, вспоминая лица, имена, обрывки разговоров. Санитарка Валентина. Да, точно, ее звали Валентина, и она была той самой женщиной, которая унесла коробку с мертвым ребенком. Тамара хорошо запомнила ее лицо — обычное, с мелкими морщинками у глаз и рта. Именно этой женщине она отдала тогда свои серьги, именно ее просила избавиться от тела, именно она, наверное, и знает, где теперь покоится ее мальчик.
Утром Тома встала рано, разбудила няню, попросила присмотреть за Мишей и приготовить завтрак для Максима, а сама, наскоро умывшись и одевшись, вышла из дома, сказав, что уезжает по делам и вернется не скоро.
Максим, который как раз выходил из спальни, удивленно поднял бровь, но спрашивать ни о чем не стал
Он быстро позавтракал и уехал на завод, довольный собой и своей семейной жизнью.
А Тамара тем временем уже сидела в такси и ехала в тот самый роддом из силикатного кирпича, куда ее привез отец в страшную ночь и откуда она вышла через несколько дней с чужим ребенком на руках.
Она зашла в вестибюль, подошла к окошечку регистратуры и, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, спросила пожилую женщину в белом халате:
— Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, как мне найти санитарку Валентину? Я не знаю ее фамилии, но она работает здесь давно, наверное.
Женщина в окошечке ответила:
— Валентина-то? Она в коридоре, пол моет. Выйдете отсюда, налево, по главному коридору до конца, там увидите.
Тамара кивнула и направилась в указанном направлении. В конце длинного коридора она действительно увидела санитарку в сиреневом халате, которая сосредоточенно возила шваброй по линолеуму.
— Валентина? — негромко окликнула ее Тамара, останавливаясь в нескольких шагах.
Санитарка выпрямилась, оперлась на швабру и повернулась на голос. В первый момент она не узнала Тамару — мало ли каких хорошо одетых дам приходится видеть в коридорах роддома, — но потом всмотрелась в лицо, и глаза ее расширились от удивления и испуга. Она мгновенно узнала эту женщину, ту самую, которая родила мертвого ребенка и которой она, Валентина, помогала в ту безумную ночь.
— Господи… — выдохнула Валентина, оглядываясь по сторонам, не видит ли кто. — Вы… вы зачем? Зачем приехали?
— Нам нужно поговорить, — твердо сказала Тамара, чувствуя, как внутри все дрожит от напряжения. — Только не здесь. Выйдем на улицу, там никто не услышит.
Валентина поколебалась секунду, потом молча кивнула, поставила швабру к стене, сняла резиновые перчатки и, не говоря ни слова, направилась к боковому выходу, который вел во внутренний дворик роддома. Тамара последовала за ней.
Они вышли на улицу, завернули за угол здания, где их никто не мог видеть, и остановились возле проржавевших мусорных баков, от которых тянуло кислым, неприятным запахом. Валентина обернулась к Тамаре и уставилась на нее с тревогой и недоумением.
— Зачем вы приехали? — спросила она шепотом. — Мы же все сделали, как вы хотели. Чего вам еще надо?
— Где... мой сын? — спросила Тамара дрогнувшим голосом. — Валентина, я прошу вас, скажите мне, где похоронен мой мальчик? Я должна знать. Я должна прийти туда, положить цветы, попросить у него прощения. Я не могу так жить, понимаете? Не могу!
Санитарка отступила на шаг, растерянно глядя на эту красивую, дорого одетую женщину, которая вдруг разрыдалась, закрывая лицо руками, прямо здесь, возле вонючих баков, на задворках роддома.
— Я… я не знаю, — пролепетала она, беспомощно пожимая плечами. — Честное слово, не знаю. Я тогда отдала коробку сторожу из морга, Феде. Деньги дала, чтоб он похоронил по-тихому, с неопознанным трупом. А где он закопал я не знаю.
— Найдите его! — Тамара схватила Валентину, сжала ее предплечье с такой силой, что та поморщилась. — Найдите этого Федю, умоляю вас! Я заплачу, сколько скажете. Мне нужно знать, где мой сын!
Валентина высвободила руку, отступила на шаг.
— Попробую, — сказала неуверенно. — Попробую узнать. Я схожу в морг сейчас. Но вы… вы подождите здесь, за углом. Я быстро.
Тамара согласно кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони и, прислонившись к стене, осталась ждать, глядя, как Валентина быстрым шагом направляется к неприметной двери, ведущей в подвал, в те самые мрачные коридоры, по которым когда-то, несколько месяцев назад, санитарка несла картонную коробку с мертвым младенцем.
Валентина дошла до морга и толкнула дверь в каморку сторожа. Но за столом сидел незнакомый мужик, лысый, с мясистым носом и маленькими, заплывшими глазками. Он поднял на Валентину взгляд и недовольно буркнул:
— Чего надо?
— А где Федя? — спросила Валентина, оглядывая знакомую убогую обстановку. — Который тут сторожем работал.
— А, этот, — мужик махнул рукой, едва не опрокинув бутылку. — Выгнали его, алкаша. Месяц, наверное, уже как выгнали. Неделю бухал беспробудно, на работу не выходил, ну и выперли взашей. Я теперь вместо него. А тебе он зачем?
— Нужен, — коротко ответила Валентина и, не прощаясь, вышла из комнаты, оставив нового сторожа в недоумении.
Она поднялась наверх, обошла здание и вернулась к Тамаре, которая так и стояла, прижавшись к стене.
— Нет его там, — выдохнула Валентина, разводя руками. — Выгнали Федю, говорят, за пьянку. Уже месяц как. И где он теперь неизвестно.
Тамара покачнулась, будто от удара, и схватилась рукой за стену, чтобы не упасть. Валентина подхватила ее под локоть, поддержала.
— Да не убивайтесь вы так, — сказала она, и в голосе ее прозвучало искреннее недоумение. Валя не могла понять, что случилось с той женщиной, что без раздумья сунула ей в руку серьги, и даже не посмотрела на своего мальчика, перед тем как...
— Я попробую поспрашивать, может, кто знает, где он обретается. Дайте мне время.
Тамара судорожно вздохнула, полезла в сумочку, достала несколько крупных купюр и сунула их Валентине в карман халата.
— Узнайте, — попросила она умоляюще. — Узнайте, Христом Богом прошу. Я завтра приеду в это же время. Вы узнаете?
— Постараюсь, — пообещала Валя.
Тамара кивнула и обогнула здание. Вышла на улицу, поймала такси. Всю дорогу домой она просидела, уставившись невидящим взглядом в окно, за которым мелькали дома, деревья, люди, и думала только об одном: найдет ли она этого Федю, единственного человека, который знает, где покоится ее мальчик?
День тянулся для Тамары невыносимо медленно. Она пыталась заниматься домашними делами, разговаривала с няней, но мысли ее были далеко.
Она почти не спала эту ночь, ворочалась, считала часы до утра, и когда наконец забрезжил рассвет, вскочила, наскоро привела себя в порядок и, едва дождавшись, когда уедет на работу Максим, снова отправилась в роддом.
Валентина уже ждала ее на условленном месте — за углом, возле мусорных баков.
— Узнала, — выдохнула она, едва Тамара приблизилась. — Федя на кладбище обитает, на Северном. Могилы копает, пьянствует там же, при кладбище, в сторожке ночует.
Тамара почувствовала, как у нее отлегло от сердца, но одновременно новая волна страха накрыла ее с головой. Кладбище. Могилы. Она поедет туда, где похоронен ее сын. Одна? Сможет ли она?
— Поедемте со мной, — попросила она Валентину, и в голосе ее звучала такая мольба, что та не решилась отказать. — Я не могу одна. Пожалуйста, я заплачу, сколько скажете. Только не оставляйте меня одну.
Валентина колебалась недолго. Работа, конечно, стояла, но деньги, которые предлагала эта несчастная женщина, были слишком велики, чтобы отказываться. Да и жалко ее было, по-человечески жалко, хоть и понимала Валентина, что в той страшной истории эта Тамара не жертва, а зачинщица.
— Ладно, — решилась Валентина. — Только мне отпроситься надо. Вы подождите здесь, я мигом.
Она ушла и вернулась через пятнадцать минут, уже переодетая в старенькое пальто и повязанная темным платком. Они сели в такси, которое Тамара поймала на улице, и поехали на Северное кладбище, расположенное на самой окраине города, за промзоной и железнодорожными путями.
Дорога была тягостной. Город кончился, потянулись пустыри, гаражи, свалка, потом начался редкий лесок, и наконец впереди показались кладбищенские ворота — массивные, с коваными узорами, за которыми виднелись ряды крестов и памятников, уходящие вдаль, к горизонту.
Такси остановилось у ворот. Тамара расплатилась с водителем, и они с Валентиной вышли. Воздух здесь был какой-то особенный, тяжелый, пропитанный запахом сырой земли, прелой листвы и еще чем-то неуловимым.
Они вошли в ворота и двинулись по главной аллее, мимо ухоженных могил с гранитными памятниками и засохшими цветами в вазах, мимо старых, покосившихся крестов. Валентина остановила проходящую мимо женщину в телогрейке, спросила, где найти Федю, могильщика. Женщина махнула рукой куда-то вглубь кладбища, в сторону дальнего участка, где не было ни памятников, ни оград, только голые холмики земли с деревянными колышками.
Они пошли туда. Земля под ногами была влажной, хлюпала, ноги вязли в грязи. Вокруг было тихо, только где-то каркали вороны. Наконец они увидели его — неопрятного мужика в грязном ватнике и резиновых сапогах, который, опираясь на лопату, стоял возле свежевырытой могилы и задумчиво смотрел в нее, будто прикидывая, достаточной ли глубины яма. Мужик был сильно пьян.
— Федя! — окликнула его Валентина, подходя ближе и осторожно ступая по раскисшей земле. — Федь, здравствуй! Узнаешь меня?
Федя с трудом оторвал мутный взгляд от могильной ямы, перевел его на Валентину, долго всматривался, морща лоб и шевеля губами, и наконец на лице его проступило подобие узнавания.
— А-а-а, Валя, — протянул он сиплым, прокуренным голосом. — Ты это... чего тут? А я, видишь, могилки копаю, людям последний приют готовлю.
Он хитро подмигнул, покачнулся и едва не свалился в только что выкопанную яму, но в последний момент удержал равновесие, ухватившись за черенок лопаты.
— Федя, мы к тебе по делу, — перебила его Валентина, переглянувшись с Тамарой, которая стояла ни жива ни мертва, вцепившись побелевшими пальцами в свою дорогую сумочку. — Помнишь ту ночь... Ну, когда я к тебе приходила в морг, с коробкой? С коробкой той, где...
Она запнулась, не решаясь произнести вслух. Федор снова прищурился, почесал затылок грязной рукой, отодвинул шапку на затылок и уставился на Тамару уже с большим интересом, ощупывая ее взглядом с ног до головы.
— А-а-а, — снова протянул он, и в его голосе зазвучали понимающие, циничные нотки. — Это вы, стало быть, та самая мамаша, которая своего мертвенького мальчика ко мне в коробочке прислала? Денежки вы, видать, хорошие отстегнули Вальке, раз она такой риск на себя взяла. А мне, так, копеечку. А я ж тогда все чисто сделал, по-божески, можно сказать. В ноги бомжу подложил, как велено было.
Он противно захихикал, обнажив редкие, желтые зубы, и Тамара почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.
— Федя, — Валентина повысила голос, пытаясь достучаться до его помутненного алкоголем сознания, — ты нам скажи главное: где ты его закопал? Бомжей же по без имени хоронят, по номерам. Ты номер помнишь?
Федя наморщил лоб, напрягая память, и от этого напряжения, казалось, даже протрезвел немного. Зажмурился, потер лоб рукой, потом открыл глаза и уставился куда-то вдаль, на ряды деревянных крестов, уходящих в серую, хмурую даль.
— Номер, говоришь, — пробормотал он задумчиво. — Номер я, может, и запомнил. Я тогда еще подумал, что надо запомнить, мало ли что. Дело-то темное, опасное. Вдруг спросят потом. А номер был... был... вот бл..дь, запамятовал совсем, голова трещит с похмелья...
Тамара сунула руку в сумочку, достала несколько купюр, даже не глядя, сколько там, и протянула их Феде.
— Возьмите, — сказала она дрожащим голосом. — Возьмите, пожалуйста, и вспомните. Я вас очень прошу.
Федя уставился на деньги, и в его мутных глазах загорелся жадный огонек. Он мгновенно, на удивление ловко для пьяного человека, выхватил купюры из рук Тамары, пересчитал их и, довольно крякнув, сунул в карман ватника.
— Номер, говорите, — повторил он, уже гораздо бодрее, и зашагал куда-то в сторону, ловко перебирая ногами в резиновых сапогах по раскисшей земле. — Ну, пойдемте, пойдемте, покажу я вам этот номер.
Они пошли за ним — Тамара, едва переставляя ноги, спотыкаясь на каждом шагу, и Валентина, поддерживающая ее под локоть и испуганно оглядывающаяся по сторонам, будто боялась, что их сейчас застукают на этом страшном деле.
Федя уверенно лавировал между могилами, сворачивал то направо, то налево, и наконец вывел их на самый дальний участок кладбища, где не было ни ухоженных могил, ни памятников, ни оград. Здесь, на голой земле, торчали в беспорядке простые деревянные кресты — кривые, некрашеные, сбитые кое-как из горбыля. На каждом кресте была прибита небольшая табличка с номером. Ни имен, ни дат рождения и смерти, ни фотографий. Только номера. Безликие номера на могилах людей, которых никто не искал, о которых никто не помнил.
Тамара остановилась, глядя на этот страшный участок, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Где-то здесь, среди этих безликих крестов, под одной из этих табличек с номером, лежит ее сын. Ее мальчик, которого она носила под сердцем девять месяцев, которому так и не дала имени, которого даже не увидела живым.
Федя бродил между крестами, хмурился, чесал затылок, бормотал что-то себе под нос, снова возвращался, снова уходил, и казалось, что эта его бестолковая, пьяная беготня никогда не кончится. Тамара смотрела на него и молилась всем Богам, в которых никогда не верила, чтобы он вспомнил, чтобы не ошибся.
— Федя, ну что ты мечешься, как угорелый? — не выдержала Валентина. — Вспоминай давай.
— Да вспоминаю я, вспоминаю! — огрызнулся Федор, остановившись посреди участка и снова почесывая затылок. — Не ори, Валя, не мешай.
Он постоял еще минуту, закрыв глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом вдруг резко развернулся, решительно зашагал к одному из крестов и ткнул в него пальцем.
— Вот! — воскликнул он с торжеством в голосе. — Вот этот! Точно, этот! Я запомнил, потому что крест кривой, вон, видите, набок завалился. И номер — четыреста двадцать седьмой. Четыреста двадцать семь. Точно!
Тамара, не в силах больше сдерживаться, рванулась вперед, подбежала к указанному кресту и упала на колени прямо в грязь, не замечая, как дорогое пальто пачкается. Она смотрела на этот кривой крест с табличкой, на которой было выжжено «427», и слезы градом катились по ее щекам.
Валентина, видя это, осторожно взяла Федю за рукав ватника и потянула его прочь.
— Пойдем, Федя, — сказала она тихо. — Пойдем отсюда. Пусть побудет одна. Нечего нам тут больше делать.
Федя упирался, косился на Тамару, потом на Валентину, потом снова на Тамару.
— Ладно, — буркнул он неожиданно трезво. — Пусть... пусть посидит.
Они отошли, оставив Тамару одну посреди этого страшного, безликого кладбища, на коленях перед крестом с номером четыреста двадцать семь.
А Тамара сидела в грязи, обхватив руками шершавый деревянный крест и плакала. Она шептала что-то бессвязное, просила прощения у своего мальчика, которого предала, которым пожертвовала ради призрачной надежды сохранить семью, ради мужа, который все равно гуляет. Она позволила своему сыну оказаться здесь, в безымянной могиле, без цветов, без памяти.
Валентина, уходя, перекрестилась. Оставалось только надеяться, что Бог простит их всех — и ее, и Тамару, и этого пропащего Федю, и ту несчастную, безвестную мать, которая подкинула своего ребенка к дверям роддома в картонной коробке.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...