Горит табличка «ON AIR». Красная такая, в темноте глаза мозолит. В студии пахнет остывшим кофе и пылью. Вроде и убирают тут каждый день, и техника дорогая, а запах этот никуда не девается. Запах бессонницы.
На часах 02:14.
Кирилл потёр глаза. Устал. Спина затекла – он вечно сутулится, никак не может отвыкнуть. Вроде взрослый мужик, костюм на заказ шили, а сядет в кресло – и вжимается в себя, как в детстве на казённой кровати.
Он поправил микрофон.
– Вы слушаете «Полночь», – сказал он. Голос у него, конечно, красивый. Низкий такой, с хрипотцой. Женщинам нравится, мужчины верят. Это у него профессиональное. – С вами Алекс Крымский. Говорим о том, как пережить то, что исправить нельзя.
Инга за стеклом зевнула, прикрыв рот ладошкой. Кивнула ему: мол, давай, есть звонок. Лампочка мигает.
В такое время кто звонит? Либо кому совсем плохо, либо просто поговорить не с кем. Кирилл привык. Работа у него такая – слушать.
– Доброй ночи, – сказал он мягко. – Вы в эфире.
А в ответ – тишина.
Только слышно, как там, на том конце, кто-то дышит. И звук такой фоном... шуршащий. То ли ветер в трубку задувает, то ли море шумит.
– Алло? – Кирилл чуть нахмурился. – Если хотите просто помолчать, то эфирное время дорогое. У нас очередь.
– Я не хочу молчать, – голос женский, тихий-тихий. Будто она в шкафу прячется или под одеялом. – Я молчала двадцать лет. Больше не могу.
Кирилл даже ручку отложил. Что-то в этом голосе было... не такое, как обычно. Не пьяное, не наигранное. А такое, знаете, когда человек на краю стоит.
Инга за стеклом тоже насторожилась, громкость вывела повыше.
– Мы вас слушаем, – сказал Кирилл уже без своей обычной ведущей интонации. Просто по-человечески. – Как вас зовут?
– Неважно, – ответила женщина. Она говорила странно, отрывисто. – Важно, как зовут тебя. Ты ведь не Алекс.
Ну вот, приехали. Кирилл вздохнул. Опять городские сумасшедшие. Сейчас начнётся: «я твоя кармическая жена», «ты инопланетянин»... Он уже палец на кнопку сброса положил.
– Тебя зовут Кирилл, – сказала она.
И он не нажал.
В студии вдруг стало очень тихо. Даже гул компьютеров как будто пропал.
Никто его настоящего имени не знал. Для всех он Алекс. А Кирилл – это так, строчка в архиве детского дома. Мальчик без прошлого.
– Откуда вы... – начал он растерянно.
– Семнадцатое февраля, девяносто восьмой, – перебила она. Торопилась очень. – Родинка у тебя на лопатке. Левой. Кривая такая, на листик похожа. И песня... Помнишь песню про серебряную лодку?
У Кирилла перехватило дыхание. Как удар под дых.
Картинка перед глазами вспыхнула, яркая, страшная. Темнота. Запах гари – тот самый, сладковатый, тошнотворный. Жар в лицо. И голос. Тихий голос напевает:
«Плывёт, плывёт лодочка...»
Он думал, ему это приснилось. Думал, сам придумал, пока в интернате лежал.
– Кто вы? – прошептал он. В эфире тишина висит, «дыра» называется, за такое штрафуют. А ему плевать.
– Мне сказали, ты погиб, – женщина всхлипнула. И так горько это прозвучало, что у Кирилла мурашки по коже побежали. – В пожаре. А я слышу голос... И знаю: это ты. Прости меня, Кирюша. Я поверила им. Не искала.
– Где вы?! – крикнул он, чуть микрофон не свернул. – Адрес дайте!
– Дом на утёсе, – быстро сказала она. Испугалась чего-то. – Приморск. Синий дом, знаешь? Он ещё стоит. Но его сносить хотят. Приезжай... если можешь. Только не говори...
Щелчок. И гудки. Частые такие.
Кирилл сидит, смотрит на экран. В ушах звон. Руки трясутся, мелкой такой дрожью, противной.
Дверь открылась, Инга влетела:
– Ты чего творишь? Тишина в эфире! Ставь рекламу!
Увидела его лицо – и замолчала. Кирилл белый весь, губы сжал. Наушники снял медленно.
– Пробей номер, – говорит. Голос чужой, сиплый.
– Что? Кирилл, ты как? Кто это?
– Пробей номер, Инга! Пожалуйста.
Инга вопросов задавать не стала. Видит – дело серьёзное. Кивнула и к компьютеру побежала.
Кирилл встал. Ноги ватные.
Приморск. Синий дом. Пожар.
Он же всю жизнь знал, что сирота. В личном деле чёрным по белому: «Родители погибли. Ребёнок найден на улице». Он на этом жизнь построил. Смирился.
А теперь что? Всё враньё?
– Номер скрыт, – кричит Инга. – Это через интернет звонили. Но я выход на соту вижу. Технические логи.
– Где?
– Приморск. Улица Ленина. Там частный сектор, у моря который.
Кирилл куртку схватил.
– Ставь повтор. «Лучшее за год». Меня нет.
– Ты куда? До конца эфира два часа! Уволят же!
– Да плевать, – он уже в дверях был. – Я домой еду.
До Приморска ехать часа четыре. Это если по платной и если на камеры плевать.
Кирилл на камеры плевал. Старый «Форд» ревел, как раненый зверь, стрелка спидометра дёргалась где-то в красной зоне.
В голове каша.
«Ты не был сиротой».
«Они сказали, ты погиб».
Кто – они? Почему пожар?
Память – штука хитрая. Психологи в детдоме умными словами сыпали: «диссоциативная амнезия», «блок». А если проще – мозг просто вырезал этот кусок, чтоб крыша не поехала.
Кирилл помнил только жар. Адский такой жар. И вонь пластика. А потом сразу – холод, улица, чужие руки, одеяло колючее.
Мамы там не было. Была пустота.
А теперь, получается, врали все? Два десятилетия врали?
Пока летел по трассе, одной рукой телефон достал. Пальцы дрожат, по иконкам не попадают. Нашёл приложение «SoundBoard» – пульт для эфиров. У него там всякие отбивки, джинглы записаны. На всякий случай.
Нашёл файл «Jingle_LIVE_News» - заставка голосовая для начала эфира.. И ещё один – «Voice_Inga_Generic». Поставил в очередь.
План дурацкий, конечно.
Но если то, что он думает, правда – силой там ничего не решишь. Там хитрость нужна.
Приморск встретил серостью. Рассвет грязный какой-то, ветер с моря – шквалистый, аж машину качает.
Город изменился. Понастроили отелей стеклянных, плитка везде. А запах тот же. Соль, гнилые водоросли и уголь дешёвый. Этот запах из детства не вытравишь.
Кирилл машину бросил у водонапорной башни. Дальше пешком. Навигатор к обрыву ведёт.
«Синий дом».
Ноги сами идут. Мозг дорогу не помнит, а тело помнит. Вот здесь направо, где асфальт кончается.
Район старый. Раньше тут «новые русские» строились, а теперь – разруха. Заборы покосились, собаки брешут.
Дом двенадцать.
Кирилл встал как вкопанный. Сердце где-то в горле застряло.
Забора нет считай. Гнилушки торчат. Сад бурьяном зарос выше головы.
А дом... Ну да, синий. Был когда-то. Сейчас – облезлый весь, дерево серое, как кость. Крыша провалилась. Окна досками забиты крест-накрест.
Мёртвый дом.
– Чего надо? – голос скрипучий, злой.
Соседка. Бабка в жилетке стёганой, на грабли опирается. Глаза колючие.
– Хозяев ищу, – говорит Кирилл. Голос хрипит.
Бабка сплюнула под ноги.
– Нету хозяев. Давно нету. Сгорели.
– Кто сгорел?
– Ветровы. Ленка и пацан её. – Она прищурилась. – Мужик-то её, Глеб Сергеич, чуть с ума не сошёл тогда. Пожар был – до небес полыхало. Его в городе не было, повезло. А они... – махнула рукой. – Проклятое место. Никто не берёт. Глеб Сергеич сносить надумал. Отель строить будет. Завтра техника придёт.
– Завтра? – Кирилл аж пошатнулся.
– Ну да. Место-то золотое. А вы кто? Риелтор?
– Нет. Родственник.
Бабка хмыкнула так неприятно.
– Родственник? Откуда у Ленки родственники? Детдомовская она. Глеб её из грязи вытащил, королевой сделал, а она...
– Что она?
– Да гулящая была, – процедила бабка. – Сбежать хотела. Неблагодарная. Вот Бог и наказал. Огонь всё очистил.
Кирилл отвернулся. Кулаки сжал так, что ногти в ладонь впились. Хотелось наорать на неё, но нельзя.
«Гулящая». «Сгорели».
Но звонок-то был. И песня была. Мёртвые песен не поют.
Подождал, пока бабка уйдёт, и через забор перемахнул. Репейник к джинсам цепляется. Крыльцо гнилое, ступенька под ногой хрустнула – чуть не провалился.
Дверь заколочена. Но гвозди ржавые, дерево трухлявое. Рванул доску на себя – она и отскочила. Щель получилась.
Боком протиснулся.
Внутри темно. Сыростью пахнет. И гарью. Тот самый запах, фантомный. Стены чёрные, в копоти. Горело всё-таки. Но не дотла.
Фонарик на телефоне включил. Луч по стенам пляшет. Обои лохмотьями висят. Стул перевёрнутый.
Прошёл дальше. Под ногами стекло хрустит.
Детская.
Он сразу понял, что это она.
Сюда огонь почти не добрался. Только дверь опалил. На полу игрушки валяются. Заяц без уха. Кубики деревянные.
Кирилл поднял один. Буква «К».
В висках застучало. Он на колени опустился, прямо в пыль.
Посветил на стену, у плинтуса. Там рисунки карандашные. Еле видные.
Спирали.
Бесконечные, закрученные спирали. Лабиринты без выхода.
Кирилл на свои руки посмотрел. Он всю жизнь такие рисует. Когда нервничает, когда думает. На салфетках, на полях сценариев.
Это его почерк.
Это его дом.
Наверху шорох.
Кирилл голову вскинул. Шаги. Тихие-тихие, осторожные.
Есть кто-то.
Взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
– Мама? – позвал. Слово чужое какое-то, горло дерёт.
Тишина.
Коридор. Три двери. Одна приоткрыта, оттуда сквозняком тянет.
Толкнул дверь.
Пусто. Матрас старый в углу. На нём пальто серое лежит, комком.
Подошёл, потрогал. Тёплое.
Только что сидел кто-то.
– Не подходи.
Голос из угла, из темноты.
Кирилл резко развернулся, фонарём посветил.
Женщина. Вжалась в стену. Худая – кожа да кости. Свитер на ней висит мешком. Лицо бледное, как бумага. Глаза огромные, дикие. Волосы седые, спутанные.
Ей под пятьдесят должно быть, а выглядит как подросток перепуганный.
Кирилл телефон опустил, чтобы в глаза не бить.
– Это ты звонила?
Кивнула. Трясётся вся, зуб на зуб не попадает.
– Ты приехал... Я не верила. Думала – шутка.
– Почему ты прячешься?
– Стой! – руку выставила. Рукав задрался, а там синяки. Старые, жёлтые уже. – Он вернётся. Глеб. У него ключи от ворот есть. Он проверяет.
– Глеб? Отец мой?
– Не отец он тебе! – выкрикнула вдруг. – Чудовище он. Отец твой погиб давно. А Глеб... он просто хотел владеть. Всем. Мной, тобой, домом этим. Одержимый.
Она воздух ртом хватает, будто тонет.
– В тот день... в феврале, давно... я уйти хотела. Вещи собрала. Он нас на вокзале перехватил. Сказал: уйдёшь – сына убью. Я думала – пугает.
Кирилл стоит, слушает, дышать боится.
– Привёз обратно. В подвале закрыл. А потом... дым пошёл. Я кричала, в дверь колотила. Он открыл потом. Сказал: пожар случайный. Ты со спичками играл. Тебя больше нет.
Она лицо руками закрыла.
– Свидетельство о смерти показывал. Зелёная бумажка такая. На могилу возил. Я умереть хотела там же. Не дал. Уколы колол, в клинике своей держал полгода. Овощем сделал. А потом говорит: «Живи. Ради памяти о сыне». И я жила. Как во сне. Таблетки, четыре стены...
– А я? – хрипло спросил Кирилл. – Я где был?
– В интернате. В области. Фамилию сменил. Ветров твоя настоящая фамилия. Как найдёныша оформил. Чтоб я не нашла. Чтоб на поводке держать. «Дёрнешься – найду могилу сына и сровняю с землёй». Я верила, что ты мёртв. Пять лет верила. Пока статью в газете не увидела. Олимпиада по физике. Фото твоё.
Она на него смотрит, слёзы текут, и она их не вытирает.
– Глаза твои. Я их везде узнаю. Начала следить, искала разную информацию о тебе в интернете. Но боялась. У Глеба тут всё схвачено. Заводы, порт, менты, судьи – всё его. Он тут царь и бог. Но теперь дом сносят. Мне идти некуда. И я голос твой услышала... В такси. Ты про одиночество говорил. Я не выдержала.
Кирилл смотрит на неё. Всю его жизнь украли. Просто вычеркнули. Ради чего? Власти?
– Собирайся, – сказал жёстко. – Уезжаем.
– Нельзя. Он машину увидит. Камеры на столбах висят.
– Плевать на камеры. Я заберу тебя.
И тут – хлоп.
Дверь внизу. Входная.
Шаги тяжёлые. Уверенные. Туфли дорогие по гнилым доскам стучат.
Женщина побелела вся. Сжалась в комок, рот ладонью зажала.
Снизу голос мужской. Густой такой, властный. Кирилл этот голос в кошмарах слышал.
– Лена? Я знаю, что ты здесь. Датчики сработали. И тачка у ворот чужая. Гости у нас?
Кирилл фонарь вырубил.
– Сиди здесь, – шепнул. – И тихо.
– Нет! – она в рукав вцепилась. – Он убьёт тебя! У него ствол всегда с собой!
– У меня тоже, – соврал Кирилл.
Злость такая накатила – холодная, ясная.
Он телефон достал. Палец на кнопку громкости положил. Приложение открыто, ждёт.
Вышел в коридор. Дверь за собой прикрыл.
На лестнице фигура. Мужик здоровый, в пальто кашемировом. Седой, лицо тяжёлое, квадратное. Глеб Романов. Хозяин жизни.
Увидел Кирилла – замер. Брови поползли вверх. А потом усмешка. Холодная такая.
– Надо же. Какие люди. Радиоведущий. Алекс, кажется? Слышал, слышал. Голос хороший. Продающий.
– Кирилл, – сказал он. – Кирилл Ветров.
Глеб хмыкнул. Поднимается выше. Доски скрипят.
– Ну, пусть будет Кирилл. Похож. Вырос. Жаль, ума не набрался. Зачем припёрся?
– За матерью. И за правдой.
– Правдой? – Глеб рассмеялся. Глаза пустые, стеклянные. – Правда в том, пацан, что ты нахрен никому не нужен был. Я тебе шанс дал. Человеком стал. А мог бы сгнить тут с этой истеричкой. Она б тебя своей любовью задушила. Слюнтяя бы сделала.
– Вы у меня всё детство украли. Сказали ей, что я сдох.
– Это милосердие было. Она бы спилась. А так – пострадала и успокоилась. Я заботился о ней. Кормил, лечил. Даже халупу эту не сносил, пока она тут крысятничала. Но всё, терпение лопнуло. Отель мой сам себя не построит. Земля тут золотая.
Он руку в карман сунул. Кирилл напрягся.
– Вали отсюда, парень. Забудь дорогу. Может, и жив останешься. У тебя бабки, слава. На кой тебе это дерьмо?
– А она?
– А она останется. Судьба у неё такая. Завтра тут котлован будет. Несчастный случай при сносе, бомжи грелись... Бывает. Юристы мои всё закроют. А менты сюда даже не сунутся – я им слишком хорошо плачу.
– Ты её не тронешь.
– Ты мне помешаешь? – Глеб телефон достал. – Один звонок начальнику охраны. На выезде из города твою машину бетономешалка снесёт. Случайно. Или наркоту в багажнике найдут. Лет на пятнадцать уедешь. Ты знаешь, кто я. Я тебя в порошок сотру.
– Знаю, – голос сзади.
Елена вышла. Трясётся, но смотрит прямо.
– Трус ты, Глеб. Всегда боялся. Что все правду узнают.
– Заткнись! – рявкнул Глеб. – В нору вернулась, живо!
– Нет. Мы уходим. Вместе. Хочешь остановить – убивай при свидетелях.
– Каких свидетелях? – усмехнулся. – Одни мы тут.
Кирилл телефон поднял. Экраном к Глебу. И нажал Play.
Тишину разорвал записанный трек джингла. Громкий, качественный, студийный. Радио «Полночь».
И следом – голос Инги:
«Внимание! Прямое включение! Вы в эфире. Нас слушает вся страна».
– Стрим идёт уже пять минут, – соврал Кирилл. В глаза ему смотрит, не мигая. – Через резервный канал. Приложение сразу в облако пишет. Вас сейчас полмиллиона человек слышит. И про наркоту, и про бетономешалку.
Глеб посерел. С лица спал, как будто воздух выпустили. На телефон смотрит, на Кирилла.
– Блефуешь. Связи нет тут. У меня глушилка.
– Глушилка ваша устарела. А 5G с вышки на Ленина даже через стены бьёт, – улыбнулся Кирилл. Той самой улыбкой, детдомовской, злой. – И кстати, менты едут. Не ваши, местные, а федералы из области. Инга им запись угроз скинула. Им на ваши взятки плевать, им звезда нужна за крупную рыбу.
Глеб попятился. Вся спесь слетела. Он про бабки всё понимает, про силу. А про облака, про стримы – это для него тёмный лес. Он знает одно: интернет помнит всё.
– Суки, – прошипел. В глазах страх. Животный. – Вы мне ответите.
Развернулся – и бегом вниз. Дверь грохнула. Мотор взревел, резина взвизгнула. Удрал. Не от Кирилла – от скандала.
Кирилл телефон опустил. Ноги подкосились, сполз по стене на пол.
– Ты правда эфир вёл? – спросила Елена тихо.
– Нет, – выдохнул Кирилл. – Связи тут почти нет. Запись это. Блеф. Но сообщение SOS я Инге отправил, пока ехали. Надеюсь, поняла.
Елена на него смотрит. В глазах ужаса нет.
– Хитрый ты. Как дед твой.
Кирилл улыбнулся криво.
– Поедем домой, мам?
Кивнула.
– Поедем. Только... – вернулась в комнату, подняла с пола кубик деревянный. Сжала в руке. – Я возьму его с собой.
Кирилл обнял её. Неумело, жёстко. Но лёд внутри, который все эти годы копился, треснул.
– Плывёт, плывёт лодочка... – напела она тихо.
– Серебряный бок, – закончил Кирилл.
Они вышли из дома. Ветер всё так же выл, но холодно уже не было.
Кирилл Ветров знал точно: он больше не сирота.
***
Полгода спустя. Москва.
Новая студия. Красная лампа горит.
Кирилл наушники поправил. Спину держит ровно, не сутулится больше.
Кивнул Инге. Она улыбнулась. За эти месяцы они сроднились почти. Она маму помогала восстанавливать – врачи, юристы, переезд.
– Доброй ночи, – сказал Кирилл в микрофон. – С вами Кирилл Ветров. Программа «Полночь».
Больше никакого Алекса.
На телефоне уведомление всплыло: «Бизнесмену Глебу Романову отказано в залоге. Суд приобщил показания о незаконном лишении свободы. Счета арестованы».
Справедливость – это не молния с неба. Это работа юристов и огласка. Глеб адвокатов нанял лучших, но когда история в федеральные СМИ попала – всё. Система его же и сожрала. Дом синий снесли, парк там теперь будет.
Кирилл в угол студии посмотрел.
На диване женщина сидит. Стрижка модная, кардиган светлый. Шарф вяжет.
Елена глаза подняла, улыбнулась.
– Сегодня эфир необычный, – сказал Кирилл. Голос мягкий. – Хочу песню поставить. Я её всю жизнь искал.
Нажал кнопку.
Мелодия простая пошла. И голос Елены – с диктофона записанный, на кухне, под звон чашек. Чистый, нежный.
«Плывёт, плывёт лодочка...»
Елена вязание отложила, глаза закрыла. Слушает.
– Это для тех, кто ждёт, – сказал Кирилл. – Тишина заканчивается. Если в неё закричать. Или спеть.
Выключил микрофон.
– Пойдём домой, мам?
– Пойдём.
Вышли из студии. На улице снег валит, хлопьями. Февраль.
Пахнет зимой и надеждой.
У Кирилла есть имя. Есть мама. И жизнь впереди – настоящая, без спиралей замкнутых.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем почитать: