первая часть
«Может, договориться с ним пораньше?» — подумала Мила. — Он же сказал, что приедет, как только я скажу. Но телефон Андрея оказался вне зоны доступа. Тогда Милана решила пройтись по магазинам: раз уж начала радовать себя, можно пока не останавливаться. Шопинг всегда поднимал ей настроение, но из‑за плотного графика она выбиралась в торговые центры в основном ради покупок для Алисы, да и то чаще этим занималась Инна.
Ярко освещённое пространство торгового центра схватило Милану цепкими лапами бутиков. Она переходила из одного магазинчика в другой, подолгу задерживаясь у прилавков, и не заметила, как пролетело время: до встречи оставалось всего двадцать минут. Спешно покинув центр, Мила сгрузила пакеты в багажник и поехала к кофейне.
Андрей уже ждал. Он сидел за дальним столиком, напряжённо уставившись в одну точку. Мила глубоко вздохнула и направилась к нему.
— Добрый день, — поприветствовала она, опускаясь в кресло напротив.
— Здравствуйте, — кивнул он. — Давайте я закажу вам что‑нибудь…
— Я сама в состоянии сделать заказ, — холодно отрезала Мила.
Она выбрала свой неизменный двойной эспрессо без сахара — привычка последних лет, выросшая из офисных переработок.
— Что ж, давайте сразу к делу, — Мила сцепила пальцы на столе. — Чего вы хотите?
Андрей долго молча смотрел на неё, изрядно действуя на нервы.
— Собственно… ничего, — наконец произнёс он.
— Как это — ничего? — не сдержалась Мила. — Вы заявляетесь в мой дом, интересуетесь девочкой, которую когда‑то просто выбросили, как ненужную вещь, а теперь, как ни в чём не бывало, напоминаете о себе? Вы в своём уме?
— Простите, Милана, — поднял он ладони. — Позвольте мне всё объяснить. Я ни на что не претендую, просто хотел узнать, как она.
Мила смерила собеседника тяжёлым взглядом. Она не понимала, дурак он или лишь делает вид, но отчего‑то отчаянно захотела услышать его историю. Дело было в Алисе. Она безмерно любила девочку. Когда малышку только принесли в их квартиру, всё казалось сценой из глупой мыльной оперы: мать настояла на том, чтобы ребёнка оставить, несмотря на протесты Милы, а дедушка занялся оформлением удочерения.
Благодаря связям дедушки одинокой женщине средних лет позволили оформить опеку над подкидышем, а ещё через три года Мила подписала бумаги, по которым Алиса официально признавалась её дочерью. За пять лет, что девочка жила рядом, Милана изменилась до неузнаваемости: несмотря на то, что малышка была ей неродной, Мила искренне полюбила её и уже не представляла своей жизни без этого маленького, почти осязаемого счастья.
С появлением Алисы конфликты с Инной сошли на нет. Мать и дочь перестали ссориться, дедушка стал чаще заглядывать в гости, а дом наполнился смехом и радостью. У Милы появился настоящий смысл жизни, и отсутствие любимого мужчины уже не казалось трагедией: как любила говорить Инна, «не два же горошка на ложку».
И тут, как гром среди ясного неба, объявился этот тип. Нет, Мила сделает всё возможное, чтобы его и близко не было рядом с Алисой. Она никогда не обманывала ребёнка: если Алиса спрашивала, где её отец, Мила честно отвечала, что его никогда не было. Всех устраивало такое положение, и женщина не собиралась нарушать этот хрупкий баланс.
— Знаете, я всё же спрошу, — Мила резко подняла глаза на собеседника. — Почему вы это сделали? Как можно было решиться на такой бесчеловечный поступок по отношению к безответному и беззащитному существу? Вы понимаете, что просто обрекли ребёнка на смерть? На что вы надеялись — что её кто‑то обязательно подберёт? Что бы вы сейчас ни сказали, знайте: я никогда вас не прощу. И Алису вы никогда не увидите. Но правду я должна знать.
— Что ж… — после короткой паузы начал Андрей. — Я действительно обязан вам всё рассказать. Я не надеюсь, что вы меня поймёте, но держать это в себе столько лет уже невыносимо.
Андрею было двадцать восемь, когда в его жизни появилась Лера. Девушка сразу привлекла его внимание: яркая, весёлая, творческая. Валерии было всего двадцать, но она подавала большие надежды как художница: её отец, влиятельный галерист, активно продвигал работы дочери, некоторые картины удавалось выгодно продавать за границей. Леру же материальная сторона интересовала мало — всё, что ей было нужно, это холсты и краски.
С Андреем они познакомились на одной из её выставок. Парень был выходцем из творческой семьи: родители давно жили за границей, но переезжать к ним он не спешил, видя на родине большие перспективы. Здесь он получил образование искусствоведа и уже три года работал оценщиком при крупных аукционах, всерьёз увлекаясь живописью, особенно современными художниками.
Когда он рассматривал портрет пожилой дамы в неоновых оттенках, к нему подошла хрупкая блондинка. Девушка молча стояла рядом, всматриваясь в переливы цвета.
— Вам нравится? — не удержался Андрей.
— Не очень, — спокойно ответила незнакомка, нахмурившись. — По‑моему, оттенки подобраны неправильно и не передают внутреннюю трагедию героини.
Андрей изумился: ему картина казалась почти совершенной. Старушка на полотне задумчиво смотрела куда‑то мимо зрителя, будто вслушиваясь в шаги уходящего времени; особенно его впечатляли ярко‑розовые мазки, добавлявшие загадочности и тонкой грусти по прожитым годам.
— Она потеряла мужа, с которым прожила больше пятидесяти лет, а потом сошла с ума и отравилась газом, — произнесла девушка, не отрывая взгляда от холста.
— Вы это… видите? — опешил Андрей.
— Мне почему‑то кажется, я это знаю, — перебила его блондинка. — Это моя бабушка. Я хотела написать её в момент, когда она приняла то решение.
— Так вы…
— Валерия Мон, — она протянула ему руку. — Это все мои работы. Я очень рада видеть вас среди гостей и польщена, что вы разглядели в картине то, чего я в неё не вкладывала. Иначе ей было бы место на помойке, — усмехнулась Лера.
Андрей так и не понял, шутит она или говорит серьёзно. Вместе они ещё раз прошлись по залу, обсудили несколько полотен, а затем он пригласил новую знакомую прогуляться в ближайшем сквере.
Так и началось их общение, а через год влюблённые поженились. Лера всегда казалась Андрею странной: иногда она уходила глубоко в себя, и жизнерадостную хохотушку сменяла её другая сущность — одержимый творец.
Когда Валерия работала в мастерской, оторвать её от холста было невозможно. На создание одной картины иногда уходили недели: Лера забывала о сне и еде. Андрей, к тому моменту уже перебравшийся в её квартиру (уезжать из мастерской она наотрез отказалась), просто ставил тарелки с едой у закрытой двери, а утром находил их нетронутыми. Зато итог всегда был одинаковым: исхудавшая, с тёмными кругами под глазами, но светящаяся каким‑то непередаваемым счастьем, Лера выходила из «святилища», торжественно объявляла: «Готово», — и падала спать, а спустя время возвращалась к более‑менее обычной жизни.
Картины жены Андрею нравились, но чем дольше он их рассматривал, тем яснее понимал: с Лерой что‑то не так. За яркими красками скрывались пугающие образы. Стиль художницы всегда был специфичен — именно этим он когда‑то и зацепился, да и не он один: многие состоятельные люди мечтали иметь у себя полотна Валерии.
Она писала в основном портреты, поражая необычной работой с цветом и будто магической связью мазков. Казалось, Лера пишет не лица, а души людей. Но стоило всмотреться чуть внимательнее — и становилось страшно: герои выглядели измученными, словно вокруг них бушует адское пламя безумных оттенков, а страдание во взглядах невольно примерялось зрителем на себя.
Особенно тяжело Андрею было заходить в мастерскую. Со всех сторон на него смотрели мученики, словно следившие за каждым движением и молящие освободить их из рам, спасти от этой странной участи. Однажды Валерия получила заказ на портрет дочери крупного бизнесмена. Сначала она долго отнекивалась — мол, это не её профиль, — но решающим оказался отец заказчицы.
Он долго уговаривал дочь, уверяя, что такой заказ станет для неё отправной точкой в мире большой живописи. Заказчик был человеком непростым: состояние он сколотил на антиквариате, его связи и рекомендации могли за один сезон превратить никому не известного художника в звезду, за полотнами которой охотятся коллекционеры, не считая денег.
Деньги Леру не интересовали, но возможность выйти за пределы страны её льстила. Андрей тоже считал, что такие перспективы помогут жене вырасти профессионально. После недолгих уговоров Валерия всё‑таки согласилась и взялась за работу.
Картина давалась тяжело. Каждый день в мастерскую приводили Анечку. В сопровождении двух телохранителей пятилетняя девочка усаживалась в кресло. Охранники поначалу отказывались покидать мастерскую, но после очередной истерики Леры, категорически не желающей работать «под надзором», куда‑то звонили и, бурча себе под нос, выходили за дверь. Аня почти не разговаривала, что Валерии только облегчало задачу: никто не отвлекал от работы. Девочка неподвижно сидела в кресле, отрешённо глядя в одну точку; не капризничала, не вертелась, и поначалу работа шла быстро.
Проблемы начались, когда необходимость в натуре отпала и Аню перестали привозить. Лера снова заперлась в мастерской и ни с кем не общалась. Однажды она спустилась в гостиную, и Андрей заметил в её глазах нездоровый блеск.
— Ну что, милая, — осторожно спросил он, — скоро уже закончишь?
Лера не ответила: закрыла лицо ладонями и глухо разрыдалась. Ничего не понимающий Андрей пытался её успокоить, но жену будто трясло в лихорадке.
Следующую неделю обеспокоенный супруг не находил себе места: Валерия словно «стиралась» из этого мира, стремительно худея и почти не реагируя на происходящее вокруг. Врачи, не понимая причин, ссылались на переутомление, выписали гору успокоительных и настоятельно рекомендовали постельный режим и усиленное питание. Лишь спустя неделю болезнь начала отступать.
На Лерины щёки начал возвращаться румянец, и под строгим контролем сиделки Ирины Никитичны она пошла на поправку. Регулярно наведывался отец: Виктора Романовича сильно беспокоило состояние дочери, но не меньшую головную боль доставлял и заказанный портрет.
Однажды он отозвал Андрея в сторону:
— Андрюш, как думаешь, Лера сможет закончить заказ? Понимаю, сейчас это звучит неэтично, но клиент напоминает о себе. Он готов подождать, но мне очень не хочется его расстраивать. Человек опасный, с криминальным прошлым… да и для Лерки это шанс.
— Виктор Романович, я даже не знаю, как с ней об этом заговорить, — признался Андрей. — Весь этот срыв случился из‑за картины. Боюсь напоминать, чтобы всё не повторилось. Если честно, с тех пор даже в мастерскую не заходил.
— А пойдём‑ка посмотрим, Андрюша. Я и сам картину не видел, даже эскиза. Интересно же.
— Лера была бы против, вы же знаете, она не любит показывать незаконченное, — возразил Андрей. — Суеверия… но я её понимаю.
— Ну а мы ей не скажем, — упрямо настаивал отец.
— Ладно. Только давайте быстро, пока она спит, — согласился Андрей.
Мужчины вошли в погружённую во мрак мастерскую. Свет мигающей рекламы с соседнего дома превращал помещение в какое‑то потустороннее пространство. Со всех стен на них глядели лица — испуганные, потерянные, будто застрявшие в собственном кошмаре и готовые сорваться с холстов. Андрей щёлкнул выключателем.
— Жуть какая, — передёрнул плечами Виктор. Он никогда не разделял тягу дочери к подобному искусству, но, как любил повторять, «чем бы дитя ни тешилось…».
— Согласен, — кивнул Андрей. — Меня самого эти картины пугают. Больше пяти минут здесь не выдерживаю. Иногда кажется, что они меня зовут, просят о помощи. Не знаю, как Лера добивается такого эффекта.
— О, Андрюша, взгляни‑ка, — Виктор откинул ткань с мольберта.
Под материей оказался портрет Ани.
— Да она закончена, мальчик мой, — выдохнул Виктор. — Лера, оказывается, давно её дописала, а мы тут все на нервах.
Картина действительно была готова: на чёрно‑фиолетовом фоне бледная фигурка девочки словно сияла потусторонним, серебристым светом.
Лицо девочки казалось измученным, но сходство было поразительным. В руках ребёнок сжимал грязного плюшевого медвежонка: мех на груди был разодран, из «раны» торчала вата и крошечное игрушечное сердечко.
Лера добилась такого эффекта, что это сердечко буквально пульсировало, переливаясь разноцветными мазками. Казалось, девочка вот‑вот отбросит неприятную игрушку, но никак не решается. Аня на полотне выглядела слишком взрослой: глаза впивались в пустоту, ничего не видя впереди, а напряжение в сжатых пальцах можно было почти физически ощутить.
— Да уж… — неуверенно проговорил Андрей. — Не кажется вам, что как‑то мрачновато для детского портрета?
Виктор стоял, словно пригвождённый к месту, не в силах оторвать взгляд от картины. По напряжённому лицу было трудно понять, что он чувствует.
— Знаешь, Андрюша, — наконец заговорил он, — да, картина, конечно, не самая оптимистичная. Но, думаю, заказчик прекрасно понимал, что получит нечто подобное. Стиль, техника, исполнение — всё безупречно. А хотел бы что‑нибудь повеселее, заказывал бы у Никитина. Как говорится, видели глазки, что покупали, — теперь ешьте, хоть повылазьте.
Эта привычка Виктора бесконечно вставлять пословицы Андрея ужасно раздражала, но за четыре года брака он почти привык к шуткам тестя и научился их игнорировать.
— Ладно, пока Лера отдыхает, я картину заберу. Не думаю, что она будет против. Видимо, просто забыла сказать, что всё готово, а там уже болезнь, — добавил Виктор. — Ты же знаешь: когда она возвращается в реальность, почти ничего не помнит о том, что творила.
Андрею оставалось только согласиться: он понимал, почему Виктор так спешит, и почти поверил, что Лера действительно забыла. Хотя подобное для неё было нехарактерно.
Через три дня Валерия окончательно поправилась. Утром она сварила кофе, всю дорогу шутила, без умолку болтала о пустяках. И вот настал момент, когда она решила подняться в мастерскую.
Ничего не подозревающий Андрей вздрогнул от истошного крика жены. Вбежав наверх, он увидел Леру, в ярости опрокидывающую подрамники.
— Где?! — с безумными глазами кричала она. — Где портрет дочери Сикорского?
— Лера, успокойся. Его папа забрал несколько дней назад. Заказчик торопил, а мы увидели, что картина закончена, и решили отдать.
продолжение