День выдался настоящим кошмаром. Мила шагала по заросшей брусчатке парка, мечтая поскорее оказаться в горячей ванне. Аркадий Сергеевич как с цепи сорвался. Жена, что ли, ему изменяет? Всегда добродушный и галантный шеф сегодня был сам не свой. Наорал даже на Леночку. Леночку, эту наивную девочку с детским личиком и огромными честными глазами.
А за что? «О, видите ли, кофе ему не понравился, кислый, — говорит, — да какой же кислый? Лучшую арабику покупаем. Да он за одну пачку платит больше, чем всем сотрудникам вместе взятым. — А Лена? — Да лучше Ленки никто кофе не варит, это все знают. — Досталось девчонке». Да и самой Миле досталось по первое число. Но откуда же она могла знать, что заказчик в последний момент изменит условия контракта?
Всю неделю она готовила договор, замучила поставщиков своими уточнениями, логистов всех на уши поставила, скидку такую выпросила. А на переговорах выясняется, что срочно нужно увеличить объёмы поставок. Это же пересчитывать всё, снова договариваться — дело не на одну минуту. И ждать готовы не бесконечно.
Да Аркадию Сергеевичу не объяснишь. Уволить даже обещал за непрофессионализм. Да пусть увольняет. Всё равно никакой личной жизни. Живёшь на этой работе, а годы проходят, не оборачиваясь. Миле недавно исполнилось тридцать четыре — не самый лучший возраст для женщины. Мужа нет, его функцию успешно заменяет любимая работа.
О детях даже мечтать не приходится. А мама постоянно напоминает, что часики тикают. Будто она сама об этом не знает. Нет, конечно, для современной женщины возраст — понятие относительное.
Но как объяснить это консервативной даме, для которой отсутствие семьи на четвёртом десятке — приговор? Саму Милу Инна Георгиевна Вознесенская родила рано, в восемнадцать.
Сейчас в этом вроде бы нет ничего особенного. А тогда пришлось поставить крест на мечтах и репутации. Начинающая балерина подавала большие надежды, её даже пригласили в большой театр. Инночка себя не помнила от радости. Вот тогда и познакомилась с Максимом — красавцем, душой компании, интеллектуалом, выдающимся пианистом.
Симпатичный юноша подошёл к ней после спектакля с огромной охапкой белых роз — любимых, как знал, — да и по красноречию и обаянию равных ему не было, а неизбалованная мужским вниманием балерина поплыла. А дальше понеслось: рестораны, букеты, подарки, прогулки под луной. Встречались полгода, и впереди маячил отъезд. Её уже ждали в Москве, да и Максима пригласили за границу.
От такого не отказываются, когда вовсю бушует перестройка. Для творческих людей шанс может оказаться единственным. Влюблённые, обливаясь слезами и клянясь друг другу в вечной любви, условились после окончания гастролей пианиста осесть в столице и строить своё счастье — не страшно, что придётся подождать.
Разве время властно над настоящими чувствами? Макс уехал в середине лета, а дальше всё развивалось в лучших традициях: Инна поняла, что с её телом что-то не так. Поход к врачу обернулся неутешительным вердиктом: беременность, тринадцать недель, прерывание делать поздно. О балете придётся забыть. Но самое страшное было — признаться родителям: девочке семнадцать лет.
Отец ребёнка, пусть и личность публичная, скрылся в неизвестном направлении, не позаботившись о кольце на безымянном пальце, а все годы тяжелейшего труда у станка, на пуантах, — коту под хвост. Стоя на мосту, Инна долго решалась, прыгать или нет. «Что же это я?» — вдруг, кокетливо скривившись, пробормотала себе под нос будущая мама. — Неужели не справлюсь? Да и Максимка же не насовсем уехал. Вот сообщу ему — и всё решится. А родители? Ну, папа человек понимающий, да и мама покричит и успокоится.
С такой мыслью Инна уверенной походкой отправилась домой. Скандал был грандиозным. Вопреки её ожиданиям, папа стороны дочери не принял.
— Так, ты это брось! — кричал Георгий, попутно отодвигая супругу, пытавшуюся хоть как‑то оградить дитя от гнева разъярённого отца.
— Ещё не хватало нам в доме нагулянного ребёнка. Да ты вообще о чём думала? Женится он на тебе, как же! Да ему только и надо было одно, дура ты! Получил своё и смотался во Францию. Старо, как мир, а ты уши развесила. Прочь с глаз моих!
— Папа, да он же…
— Замолчи, я сказал. Завтра же избавишься от ребёнка. Я сейчас кому надо позвоню — они на срок не посмотрят. А там пару месяцев отдохнёшь в санатории, и, глядишь, ещё успеешь в Москву.
Разгневанный Георгий вышел из гостиной, демонстративно хлопнув дверью.
— Мамочка, да как быть‑то теперь? — с надеждой в заплаканных глазах спросила Инна.
— Девочка моя, я сама поражена, как папа отреагировал. Но его можно понять: он так надеялся, что его любимая крошка будет сиять на большой сцене, а тут такое.
— Но я не хочу избавляться от ребёнка. Да и Макс…
— Инна, давай будем реалистками. Ну что Макс? Ты думаешь, он всё бросит и бегом из Парижа к тебе с роялем на плечах? Не смеши. Сейчас время такое, любой нормальный мужик карьеру выберет, а не глупую девчонку в провинции.
— Мама, он любит меня.
— Не смеши, милая. Ну какое любит? Что там у вас было? Букеты, конфеты, серенады под балконом? Ты мала ещё о высоком рассуждать. Но ребёнка мы оставим. И не с таким справлялись. Я с папой поговорю, а ты ложись спать.
Послушав мать, Инна отправилась в свою комнату и полночи прорыдала в подушку.
Наутро в спальню вошёл папа, судя по глазам, проплакал он не меньше. Но, обняв дочь, уставший мужчина сказал:
— Ладно, Инка, будь по‑твоему. Мать всё равно мне жизни спокойной не даст. Воспитаем вместе как‑нибудь.
Так на свет появилась Мила. Произошло это в Рождество. Бабушка с дедушкой души не чаяли в малышке, приравнивая её появление в семье к настоящему чуду.
Инна потихоньку приходила в себя. Нанялась в балетную школу преподавать. Поступила в институт на заочное, а Макса постаралась забыть, сконцентрировавшись на будущем дочери.
— Вот я не понимаю: молодая, красивая, образование хорошее, а всё в девках сидишь, — не унималась мать. — Что я зря, что ли, в тебя всю душу вкладывала? Ночи не спала.
— Мама, да успокойся ты, опять за своё. Ну чего ты от меня хочешь? — устало парировала Мила.
— Внуков я хочу. Неужели не ясно?
— Так где их взять, внуков‑то? — Мила недовольно оторвалась от ноутбука. — На капустную грядку, что ли, идти искать?
— А хоть бы и на грядку! — никак не успокаивалась Инна. — Тебе уж четвёртый десяток, а даже мужика себе завести не можешь. Годы‑то идут. Не успеешь оглянуться — уже никто и не посмотрит. Надо жить настоящим, а не строить иллюзии.
— Да о каких иллюзиях ты говоришь? Я замужем за работой! Ты сама говоришь, что дала мне всё. Неужели я зря в университете просиживала, чтобы потом себя в кухонные кандалы заковать?
— Мужчины так просто на дороге не валяются. Одни алкаши и бездельники, или, хуже того, попадёшь к какому‑нибудь диктатору — и живи потом, мучайся. Ты вот почему так никого себе и не нашла? Всё страдаешь по папеньке и никак забыть не можешь, — попыталась было уколоть Мила.
— Ты отца не трожь, знать ничего не знаешь.
— А чего тут знать? Это ты никак признать не можешь, что он поматросил и бросил. Пианист, гений, тоже мне.
Нижняя губа Инны предательски задрожала. Мила поняла, что перегнула палку, но остановиться уже не могла.
— И вообще, мама, я — чайлдфри, у меня карьера, планы. Не хочу детей. Хочу жить в своё удовольствие и ни от кого не зависеть, — Мила продолжала больно ранить мать.
— Да ты с ума сошла! Чайлд… кто? Это ты так говоришь, потому что у тебя вместо мозгов одни цифры! Совсем уже съехала со своей работой. Кто это тебе так мозг запудрил, Аркадий, что ли, твой? Ему‑то, конечно, совсем невыгодно такого сотрудника в декрет отпускать. У самого‑то, конечно, семья, внуки уже, нечего переживать. А что моей девочке жизнь портит — это, простите, не к нему.
— Мама, да уймись ты уже. Причём здесь вообще Аркадий Сергеевич?
Мила понимала, что мать уже не остановить. Желание внуков для Инны было какой‑то идеей фикс. Сколько скандалов уже было на эту тему — не сосчитать. Женщину невозможно было переубедить.
Ну а ей‑то, Миле, что делать? Никакого желания искать себе мужа не было. Пара романов закончилась неудачно. Мишка, её одногруппник, с которым девушки прочили крепкий брак, оказался тем ещё подлецом, умело скрывавшим ещё четверых таких же обманутых девчонок.
Последний возлюбленный, за которым девушка бегала как мартовская кошка, оказался женат, мимолётные интрижки в счёт не шли. Ну, в самом деле, не рожать же от случайных знакомых. Нет, для Милы это было делом принципа: если замуж — то только по любви, за порядочного человека.
И неважно, что там скажет мать.
— Давай закроем эту тему. Ничем хорошим наш разговор не кончится, сама же знаешь, — попыталась уйти от конфликта Мила.
— Хорошим, говоришь? — никак не успокаивалась Инна. — Да ничего хорошего и так нет. Вот ещё попомнишь мои слова, когда…
— Всё, я больше не намерена это выслушивать, — Мила вскочила с дивана. — А будешь пытаться мной манипулировать — уйду, и останешься одна тут, вспоминая своего ненаглядного пианиста.
— Мила, да как ты… — Девушка выскочила из гостиной, толкнув мать, и начала спешно одеваться.
— Ну и куда ты собралась? — Инна попыталась произнести это примирительным тоном, но получилось как‑то скептически.
— А не твоё дело, — злобно ответила дочь. — Ты всё время тыкаешь мне возрастом. Да, мне уже тридцать четыре. А значит, ты не имеешь никакого права интересоваться, куда я иду и что собираюсь делать.
С этими словами Мила, наспех накинув куртку, вышла из квартиры и громко хлопнула дверью. В лифте девушка рыдала: ей совершенно не хотелось обидеть мать, но получилось всё так же, как всегда. Она прекрасно понимала, что Инна в чём‑то права, но это никак не могло повлиять на её выбор.
И куда сейчас идти? Вернуться домой, как ни в чём не бывало, не позволяла гордость. К Маринке? Нет, у подруги своих проблем невпроворот: двое детей и муж‑аболтус ютятся в крохотной «двушке» на окраине, все в кредитах и на вечной экономии. Зато счастливы.
Вот как так? Она, Милана Максимовна Вознесенская, внучка академика, умница и красавица, хорошо зарабатывающая и успешная по всем меркам современного общества, назвать себя счастливой никак не может. Неужели и правда без детей радости не будет? Бред. Это всё стереотипы. Нужно просто срочно съезжать от матери: не будет конфликтов — не будет проблем. Переживёт как‑нибудь.
— Алло, дедушка? — После пяти гудков в трубке раздался родной голос Георгия. Мила с облегчением вздохнула: она не ожидала, что дед ответит в такое время.
— Дедуля, это я.
— Милочка, ты чего так поздно? — прокашлял в трубку пожилой мужчина. — Случилось чего? Слышу по голосу, что плакала. Что, Инка тебя опять довела?
— Дедушка, мама совсем себя не контролирует, — Мила снова разрыдалась. — Я просто не стала дальше выслушивать и ушла. Можно я к тебе приеду?
— Конечно, дорогая, приезжай. Может, тебе такси вызвать? За руль в таком состоянии нельзя.
— Я сама, дедуль, не переживай. Через полчаса приеду, не усни только.
— Уснёшь тут… — в голосе Георгия чувствовалась та самая теплота, которая с детства наполняла душу его внучки гармонией. С самого детства дед не спускал с неё глаз.
Именно он занимался Миланой больше всех: засыпал у её кроватки, когда та болела, водил на кружки, помогал с уроками, приобщал к миру искусства. Для Георгия Вознесенского внучка была своеобразным божеством. Он вставал на её сторону, когда жена и дочь категорически отказывались признавать в ней личность. Когда бабушка умерла, Георгий остался один, но Мила помогала ему справляться с утратой: бежала за продуктами, забыв про совещание, выводила деда «в свет» и даже пыталась найти ему новую подругу жизни.
Но дед оставался непреклонен: дескать, своё он уже пожил, а место бабушки занимать никто не вправе. Для Милы он был настоящим другом. Только он мог выслушать всё, что накипело у неё внутри, и по‑настоящему понять.
Когда Мила завела машину, какое‑то движение в свете фар отвлекло её внимание. Рядом с парковкой тянулась живая изгородь — излюбленное место местных собачников. Сначала девушке показалось, что в кустах лежит пакет с мусором. Но этот «пакет» явно шевелился.
Крыс в их жилом комплексе отродясь не водилось, как и бесхозного мусора: бригада дворников тщательно следила за чистотой.
«Нет, ну надо же, — подумала Мила, — гадят, где живут. Самим‑то не противно?»
С этой мыслью девушка направилась к «пакету», намереваясь исполнить долг порядочного жильца и выбросить его в контейнер.
«И ведь до баков всего два шага, неужели сложно было донести?» — ворчала про себя Мила, недовольно шагая к кустам.
Подойдя ближе, она в свете мобильника разглядела, что в кустах лежит не пакет, а спортивная сумка — белая кожаная, внутри которой явно что‑то шевелилось и издавало тонкие, пищащие звуки.
— Господи, только не котёнок… — прошептала Мила.
С детства она не могла пройти мимо бездомных животных. Все свои «находки» девочка тут же несла в дом, неизменно вызывая гнев матери. Сейчас только этого не хватало. С замиранием сердца Мила присела возле сумки и дрожащей рукой потянула за бегунок молнии.
продолжение