РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Свадьбу играли в воскресенье, на исходе страды.
День выдался под стать событию — солнечный, жаркий, с лёгким ветерком с реки.
С утра над Глинищем плыли колокольные звоны — к обедне, а после обеда началось гулянье.
Катерину наряжали в избе у свекрови.
Пришли бабы-соседки, помогали одевать невесту.
Платье Савелий купил новое, в райцентре — ситцевое, голубое, с кружевами на вороте.
Катерина стояла посреди горницы, как чужая, позволяла себя вертеть, закалывать, подшивать.
В руках у неё всё дрожало, хоть она и крепилась изо всех сил.
— Ничего, ничего, — приговаривала баба Марфа, закалывая фату. — Все бабы через это проходят.
Первый год — привыкание, второй — притирание, а там и любовь придёт.
— А если не придёт? — тихо спросила Катерина.
Марфа поджала губы:
— Придёт. От жалости, от привычки. Ты баба добрая, а он мужик справный. Уживётесь.
Митьку приодели в новую рубаху, что Катерина сама сшила.
Мальчик вертелся, хмурился, всё спрашивал, куда дядя Ваня делся. Ему никто не отвечал.
Савелий прислал за невестой подводу, украшенную лентами и колокольцами.
Лошадь была его собственная, гнедая, холёная.
Катерина села в телегу, прижала к себе Митьку. Рядом устроилась свекровь с узелками. Колокольцы залились, лошадь тронула — и поехали через всю деревню к савельеву дому.
Народ высыпал на улицу — глядеть на невесту.
Кто-то крестился, кто-то завидовал, кто-то судачил вполголоса. Катерина не слышала — в ушах гудело, как в пустой бочке.
У Савельева дома уже собрались гости.
Столы накрыли во дворе, под навесом — длинные, дубовые, ломились от угощения.
Савелий встречал на крыльце — в новой поддёвке, при часах, гладко выбритый.
Увидел подводу — пошёл навстречу, подал Катерине руку.
— С приездом, жена, — сказал громко, чтоб все слышали. — Добро пожаловать в дом.
Катерина ступила на землю, и земля качнулась под ногами.
Она перешагнула порог савельева дома — и захлопнулась за ней дверь в прежнюю жизнь.
Гуляли дотемна.
Пили, ели, плясали, пели частушки. Савелий сидел во главе стола, хмельной, довольный, то и дело обнимал Катерину за плечи, целовал при всех.
Она сидела как каменная, улыбалась деревянной улыбкой, пила, когда подносили, и ничего не чувствовала.
Митьку уложили спать в горнице, на пуховике.
Он долго ворочался, потом уснул, прижимая к себе деревянную лошадку — подарок Ивана.
Катерина, заглянув к нему, увидела эту лошадку и чуть не расплакалась. Сдержалась — нельзя, гости увидят, Савелию не понравится.
К ночи гости разошлись.
Савелий проводил последних, запер ворота и вернулся в дом.
Катерина сидела за столом, теребила край платья.
— Ну, жена, — сказал он, подходя. — Пора и на покой.
Она подняла на него глаза — тёмные, глубокие, полные тоски.
Он не заметил.
Взял за руку, повёл в спальню.
Ночь была долгая, тяжёлая.
Савелий брал своё — жадно, по-хозяйски, не спрашивая, не жалея.
Катерина лежала с закрытыми глазами, думала о Митьке, о том, как они теперь будут жить, и старалась не думать об Иване.
Но Иван стоял перед глазами — пьяный, на коленях в пыли, с отчаянными глазами.
И гармонь его всё играла, играла в ушах, заглушая храп нового мужа.
Утром Катерина встала затемно. Надо было топить печь, готовить завтрак, доить коров — теперь это было её хозяйство.
Савелий спал, разметавшись на кровати. Она оделась, вышла на крыльцо.
Солнце только вставало, розовое, ласковое.
Пахло росой, нагретой за ночь землёй, мятой. Где-то за рекой заливался жаворонок.
Катерина стояла, смотрела на мельницу, на запруду, на знакомые с детства луга, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает.
То ли надежда, то ли любовь, то ли сама душа.
Митька выбежал на крыльцо, сонный, взлохмаченный:
— Мам, а где моя лошадка? Я её вчера здесь оставил.
Катерина оглянулась — лошадки не было.
Зашла в дом, поискала — нет.
Вышла во двор, под навес, где вчера гуляли. Под столом, в пыли, валялась сломанная деревянная лошадка. Кто-то наступил на неё, раздавил.
Митька увидел, подбежал, поднял. Губы его задрожали:
— Мам, сломали... Дядя Ваня мне делал... Мам, кто сломал?
Катерина прижала его к себе, зашептала в макушку:
— Ничего, сынок, ничего. Новую сделаем. Я попрошу дядю Савелия, он тебе новую сделает.
— Не хочу от дяди Савелия! — Митька вырвался. — Хочу от дяди Вани! Где дядя Ваня?
— Нет больше дяди Вани, — тихо сказала Катерина. — Не будет больше.
Митька заплакал — громко, навзрыд, уткнувшись лицом ей в подол. Катерина гладила его по голове и сама плакала — беззвучно, чтобы никто не видел.
В доме завозился Савелий — проснулся.
Катерина вытерла слёзы, подняла Митьку на руки:
— Не плачь, сынок. Всё будет хорошо. Ты только верь.
Но сама она не верила.
Прошла неделя, другая.
Жизнь в Савельевом доме вошла в колею.
Катерина вставала затемно, топила печь, доила коров, кормила кур, убирала в доме, стирала, готовила.
Савелий был хозяин строгий, требовательный.
Всё должно было быть сделано вовремя, чисто, как он любил.
Если что не так — не кричал, но смотрел тяжело, и от этого взгляда Катерине хотелось провалиться сквозь землю.
По ночам он приходил к ней — молча, деловито.
Она терпела, думала о своём, молилась про себя.
Один раз попыталась отвернуться, отодвинуться — он схватил за плечо, развернул к себе:
— Ты чего? Забыла, чья ты теперь жена?
— Помню, — прошептала Катерина.
— То-то же. Терпи, казачка, атаманшей будешь.
Он засмеялся своей шутке и продолжил своё дело.
Митька в савельевом доме приживался плохо.
Чужой дядька, чужой дом, чужие порядки.
Он всё спрашивал про дядю Ваню, про старую избу, про бабушку (свекровь Катерины осталась жить одна).
Катерина отводила глаза, отговаривалась. Митька хмурился, замыкался в себе, играл один в углу.
Савелий на Митьку почти не обращал внимания.
Иногда бросит: «Не балуй, парень, а то ремня дам» — и всё. Митька его боялся, старался на глаза не попадаться.
Однажды Катерина пошла на реку полоскать бельё.
Стояла на мостках, колотила вальком, и вдруг услышала за спиной шаги. Оглянулась — Фрося.
— Здорово, Катя! Как живёшь-можешь?
Катерина выпрямилась, вытерла пот со лба:
— Живу помаленьку. А ты как?
— Да ничего. Я к тебе по делу. Про Ивана слыхала?
У Катерины сердце ёкнуло:
— А что Иван?
Фрося оглянулась, понизила голос:
— Пропал он. Ушёл из деревни. Сказывают, подался в город, на завод наниматься.
А кто говорит — запил совсем и сгинул. Третьего дня его видели на станции, пьяного в стельку.
В товарный вагон залез, говорят, и уехал. Куда — никто не знает.
Катерина побелела. Вальок выпал из рук, упал в воду.
— Господи, — прошептала она. — Куда ж он?
— А кто ж его знает.
Может, на Урал, может, в Сибирь. С поезда, говорят, сняли, а он снова залез. Совсем с катушек слетел парень.
Катерина стояла, не в силах пошевелиться.
Перед глазами плыли круги. Фрося всплеснула руками:
— Да ты чего, Катя? Аль жалеешь ещё? Забудь.
Теперь ты замужняя баба, не девица. И муж у тебя — первый человек на селе. Не гневи Бога.
Катерина опомнилась, подобрала вальок, выжала бельё.
Голос её стал глухим, чужим:
— Иди, Фрося. Спасибо, что сказала. Мне пора, Савелий заругает, если задержусь.
Фрося ушла.
А Катерина так и стояла на мостках, глядя на тёмную воду, и думала об Иване, который уехал, пропал, сгинул.
И о том, что она никогда больше не услышит его гармони.
Вечером, когда Савелий уснул, Катерина вышла на крыльцо.
Ночь была тёплая, звёздная.
Где-то далеко, за рекой, горел костёр — пастухи, видно, грелись. А гармони не было. И никогда уже не будет.
Она села на ступеньку, обхватила колени руками и заплакала — тихо, горько, в первый раз после свадьбы. Плакала об Иване, о себе, о Митьке, о своей загубленной жизни.
Плакала, пока не кончились слёзы.
А утром встала, умылась ледяной водой из колодца, надела чистую кофту и пошла делать дела.
Потому что жизнь продолжалась. И надо было жить.
Наступила осень.
Луга пожелтели, птицы потянулись на юг, по утрам заморозки белели на траве.
Катерина работала не покладая рук — убирали картошку, капусту, готовили хозяйство к зиме.
Савелий был доволен: баба попалась работящая, неленивая. Иногда даже похвалит — коротко, скупо. Катерина привыкла, притерпелась.
Митька подрос за осень, вытянулся. В Савельевом доме он так и не прижился — держался матери, молчал, играл один.
В школу ему идти было рано, и он целыми днями пропадал то на реке, то в полях.
Савелий на него махнул рукой — пусть, лишь бы под ногами не путался.
Однажды, в конце октября, Катерина пошла в старую избу — проведать свекровь.
Старуха жила одна, бедовала, но не жаловалась.
Катерина принесла ей картошки, муки, сала кусок. Сидели на кухне, пили чай с мятой.
— Слышала я, — сказала свекровь, — Иван-то объявился.
В городе, говорят, работает, на заводе. К зиме обещался приехать, мать проведать.
Катерина вздрогнула, чай расплескала:
— Жив, значит?
— Жив. И трезвый, говорят. Завязал. Работает, деньги зарабатывает. Матери пишет, что избу новую хочет ставить, жениться.
Катерина молчала, смотрела в стол.
— Ты, Катя, не думай, — свекровь вздохнула.
— Своя жизнь у тебя теперь.
И у него своя. Нечего прошлое ворошить.
— Я и не ворошу, — тихо ответила Катерина. — Я просто... рада, что жив.
Она попрощалась и ушла.
Шла по тёмной улице, смотрела на звёзды и думала: вот и всё.
Конец. Иван жив, здоров, работу нашёл, протрезвел.
А она — чужая жена, чужая хозяйка, чужая жизнь. И никогда им больше не быть вместе.
В ту ночь ей снова приснился сон. Будто идёт она по лугу, а вокруг снег — белый, чистый, искристый.
И Иван идёт навстречу, в тулупе, в валенках, с гармонью за плечами. Остановился, улыбнулся: «Здравствуй, Катя. Я вернулся».
А она стоит, смотрит на него, и слова вымолвить не может.
А он подходит ближе, протягивает руку: «Пойдём со мной?» И она хочет шагнуть, а ноги в снегу вязнут, не идут. И он уходит, тает в белой мгле, а она остаётся одна.
Проснулась Катерина в слезах. Рядом храпел Савелий.
За окном светало, падал первый снег — крупный, пушистый, тихий.
Она встала, подошла к окну.
Снег укрывал землю, крыши, деревья. Белый, чистый, как тот, во сне
. И так тихо было вокруг, так спокойно, будто весь мир замер в ожидании.
Катерина перекрестилась на тёмный образ в углу и пошла будить Митьку. Начинался новый день.
И надо было жить дальше.
Зима в тот год выдалась снежная, морозная.
Глинище утонуло в сугробах по самые крыши, и только над избами вились дымки, да мельница Савелия чернела на взгорке, облепленная снегом, как мукой.
Катерина привыкла к новой жизни. Руки её огрубели от работы, лицо осунулось, глаза потускнели.
Она делала всё, что положено хозяйке: топила печь, варила еду, доила коров, чинила одежду.
Савелий был доволен — баба попалась работящая, не капризная. Иногда, по вечерам, он разрешал ей сидеть с лампой и шить, а сам курил на лавке, поглядывая на неё тяжёлым, хозяйским взглядом.
Митька подрос за зиму, вытянулся.
В Савельевом доме он так и не прижился — держался матери, молчал, играл один в углу деревянными чурками.
Савелий на него внимания не обращал — только иногда, когда Митька попадался под руку, бросал: «Не путайся под ногами, парень. Иди на печь».
Митька уходил, забивался в угол и оттуда смотрел на отчима волчонком.
Катерина видела это и сердце её разрывалось. Но что она могла сделать? Савелий — хозяин. Что скажет, то и будет.
В середине декабря, под вечер, когда уже смеркалось и в избах зажигали огни, в Глинище пришла весть. Пришла она с бабой Марфой — та, как всегда, всё знала первой.
— Катерина! — закричала она ещё с порога, влетая в сени.
— А Иван-то вернулся! Слышь? Иван Проклов вернулся!
Катерина стояла у печи с ухватом в руках и замерла.
Горячий воздух обжёг лицо, но она не чувствовала.
— Как вернулся? — спросила тихо.
— А так! Приехал сегодня утром. На попутной подводе, с узлом.
Говорят, на заводе работал, деньги заработал.
Матери новую шубу привёз, платок пуховый. И сам — не узнать. Трезвый, одет хорошо, при часах. Сказывают, избу ставить хочет весной. И жениться.
У Катерины ухват выпал из рук и с грохотом покатился по полу.
Она нагнулась поднять, и в глазах у неё потемнело.
— Ты чего, Катя? — Марфа подозрительно прищурилась. — Аль не рада? Или боишься, что муж узнает?
— Ничего не боюсь, — глухо ответила Катерина. — Не моё это дело. Я замужняя баба.
— То-то же, — Марфа поджала губы. — Я тебе по-соседски сказала, а ты уж сама знай.
Савелий-то, поди, не обрадуется, если узнает, что ты про Ивана убиваешься.
Она ушла, хлопнув дверью. А Катерина так и осталась стоять посреди избы, глядя в одну точку. В ушах гудело, сердце колотилось где-то в горле.
Вечером пришёл Савелий — с мельницы, злой, уставший.
Скинул тулуп, сел за стол, потребовал ужин.
Катерина подала, сама села напротив, молчала.
— Чего нос повесила? — спросил он, жуя. — Аль случилось что?
— Нет, ничего, — тихо ответила она. — Устала просто.
Савелий посмотрел на неё пристально, но ничего не сказал. Только когда ложились спать, буркнул:
— Слышал я, Иван вернулся. Ты это... не вздумай. Поняла?
— Поняла, — прошептала Катерина в темноту.
Ночью она не спала.
Лежала, смотрела в потолок и думала об Иване. Какой он теперь? Правда ли, что протрезвел, что работу нашёл, что избу ставить хочет? И жениться... На ком? Может, уже нашёл себе невесту, городскую, красивую?
От этих мыслей становилось так больно, что хотелось выть.
Но она молчала, только сжимала зубы до скрежета.
Наутро, едва рассвело, Катерина собралась и пошла к проруби — полоскать бельё.
Шла через всю деревню, низко опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться глазами.
Но на мостках, у проруби, её уже ждали.
Иван стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на воду. Услышал шаги, обернулся.
Катерина остановилась как вкопанная.
Бельё выпало из рук, рассыпалось по снегу.
Иван изменился.
Возмужал, раздался в плечах, лицо стало серьёзнее, жёстче.
Одет был в новый полушубок, в валенки с калошами, на голове — шапка-кубанка.
И глаза... глаза были те же — серые, с бесовинкой, только теперь в них горела не прежняя удаль, а глубокая, затаённая боль.
— Здравствуй, Катя, — сказал он тихо.
Она молчала, не могла вымолвить ни слова.
— Не ждала? Я и сам не ждал, что вернусь. Думал, сгину где-нибудь. Да не сгинул. Видишь, живой.
— Вижу, — выдохнула она наконец.
Повисло молчание.
Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на шапки, на перила мостков. Где-то далеко лаяла собака, скрипели сани.
— Как живёшь-то? — спросил Иван, глядя мимо неё на реку.
— Живу, — коротко ответила Катерина. — Как все.
— У Савелия?
— У Савелия.
Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Помолчал, потом сказал:
— А я, Катя, всё это время о тебе думал. Каждый день. Каждую ночь. На заводе у станка стою — тебя вижу. В бараке спать ложусь — ты снишься. Деньги копил, думал, вернусь, избу поставлю, к тебе приду... А ты вон оно как.
Катерина сжалась, будто от удара:
— Иван, не надо. Я замужем. Муж у меня. Всё кончено.
— Знаю, что кончено, — горько усмехнулся он. — Только сердцу не прикажешь.
Я, Катя, не звать тебя пришёл. Я прощаться пришёл.
Она подняла на него глаза — и в них стояли слёзы.
— Прощаться?
— Ага. Я весной избу ставить буду. Не здесь, на другом конце, у леса.
Мать перевезётся. И женюсь, наверное. Фрося-вдова, говорят, замуж хочет. Али другая найдётся. Ты не думай, я не пропаду.
Катерина слушала, и каждое слово его падало на сердце раскалённым углём.
— А ты живи, Катя.
Живи с Савелием. Он мужик справный, не обидит.
И Митьку поднимет.
А я... я всё равно тебя любить буду. До смерти.
Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.
Катерина смотрела ему вслед, и снег падал на его широкие плечи, на шапку, на спину.
И вдруг ноги её подкосились — она упала на колени прямо в снег, зажала рот рукой, чтобы не закричать.
А Иван шёл и шёл, не оглядываясь, и скоро скрылся за снежной пеленой.
Она не помнила, как доползла до дому.
В избе никого не было — Савелий ушёл на мельницу, Митька спал на печи.
Катерина рухнула на лавку и зарыдала — громко, навзрыд, в голос, не сдерживаясь больше. Плакала долго, пока не кончились слёзы.
А потом встала, умылась ледяной водой и принялась за дела. Потому что жить надо.
Через неделю по деревне поползли слухи: Иван Проклов засылает сватов к Фросе-вдове.
Та молодая ещё, двадцать пять лет, мужа на войне потеряла, жила одна с ребёнком.
Говорили, что Иван к ней захаживает, что Фрося не против, что свадьбу играть будут на святки.
Катерина слушала эти разговоры и молчала.
Только ночами, когда Савелий засыпал, она подходила к окну, смотрела на звёзды и шептала молитву. За Ивана, за себя, за Митьку.
На святки, как и говорили, сыграли свадьбу.
Иван женился на Фросе.
Гуляли не так богато, как у Савелия, но весело.
Катерину не позвали — да и не положено, чужая жена.
Она узнала обо всём от бабы Марфы. Та прибежала наутро, тараторила без умолку:
— Ой, Катя, и свадьба была!
Иван-то твой — ой, прости Господи, не твой, а Фросин — так веселился! Гармонь свою принёс, играл до упаду.
А Фрося-то, Фрося! В новом платье, в фате, красавица!
Уж как они плясали, как плясали! А Иван на неё глядит — глаз не отведёт. Видно, любит.
Катерина слушала и улыбалась деревянной улыбкой. А внутри всё оборвалось.
— Ну и ладно, — сказала она. — Дай им Бог счастья.
— Дай Бог, дай Бог, — закивала Марфа и убежала дальше разносить новости.
Вечером того же дня Катерина сидела за столом, шила Митьке рубаху.
Савелий вернулся с мельницы злой, бросил шапку на лавку, сел напротив.
— Слышал, Иван женился, — сказал он, глядя на неё исподлобья.
— Слышала, — тихо ответила Катерина.
— Ну и ладно. Твоё дело теперь — здесь. И чтобы я больше не слышал, что ты про него думаешь. Ты моя жена. Поняла?
— Поняла, Савелий Степаныч.
Он встал, подошёл к ней, положил тяжёлую руку на плечо:
— Умница. Я тебя не обижаю, и ты меня не гневи. Жить будем.
Он ушёл на мельницу, а Катерина осталась сидеть с иглой в руках.
За окном падал снег, крупный, пушистый, и было так тихо, так пусто, будто весь мир вымер.
Митька слез с печи, подошёл, прижался к ней:
— Мам, а дядя Ваня теперь с тётей Фросей жить будет?
— Будет, сынок.
— А к нам приходить будет?
— Нет, сынок. Не будет.
— А почему?
— Потому что у него теперь своя семья. А у нас — своя.
Митька подумал, вздохнул и сказал:
— А я всё равно его люблю. Он добрый.
Катерина обняла сына, прижала к себе и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Прошёл месяц, другой.
Зима шла на убыль, дни становились длиннее, солнце чаще выглядывало из-за туч.
Катерина работала не покладая рук, старалась не думать. Но думалось само собой.
Она видела Ивана иногда — на улице, на базаре, у колодца.
Он всегда здоровался, коротко, сдержанно, и проходил мимо.
А она отвечала и тоже проходила. И только ночами, лёжа рядом с храпящим Савелием, она позволяла себе вспоминать.
В конце февраля случилось то, чего Катерина боялась больше всего. Савелий вернулся с мельницы злой, как чёрт.
Бросил шапку в угол, пнул лавку, сел за стол, потребовал самогон.
— Ты чего такой? — осторожно спросила Катерина.
— А такой! — рявкнул он. — Люди добрые смеются! Говорят, Иван-то моего коня на базаре видел, спрашивал, почём.
Моего коня, слышь? А я его и не продаю.
Это он так, вынюхивает, где что плохо лежит.
Катерина побледнела:
— При чём тут Иван? Он просто спросил, наверное.
— А ты откуда знаешь? — Савелий вскочил, подошёл к ней.
— Ты с ним, что ли, говорила?
— Нет, не говорила. Я вообще его не вижу.
— Врёшь! — закричал он и схватил её за плечо так, что кости хрустнули. — Все вы бабы такие!
Мужу в глаза врёте, а сами к любовникам бегаете!
— Нет у меня любовников! — Катерина вырвалась, отступила к стене. — Опомнись, Савелий!
Он замахнулся, но ударить не успел — в горницу вбежал Митька и повис у него на руке:
— Не тронь мамку! Не тронь, а то укушу!
Савелий опешил, отбросил мальчика, тот упал и заплакал. Катерина кинулась к сыну, закрыла его собой.
Савелий стоял, тяжело дыша, смотрел на них и вдруг махнул рукой:
— Убирайтесь с глаз моих! Оба!
Катерина подхватила Митьку и выбежала в сени.
Там они просидели до вечера, прижавшись друг к другу.
Митька плакал, уткнувшись ей в колени, а она гладила его по голове и шептала:
— Ничего, сынок. Всё пройдёт. Всё будет хорошо.
Но сама она в это не верила.
Ночью Савелий не пришёл в спальню — остался на мельнице. Катерина лежала одна, смотрела в потолок и думала о том, что дальше так жить нельзя. Но что делать — она не знала.
Утром она встала затемно, накормила Митьку, собралась идти по хозяйству.
Но на пороге стояла Фрося — бледная, заплаканная.
— Катя, — сказала она тихо. — Пусти. Дело есть.
Катерина впустила.
Фрося вошла, села на лавку, долго молчала, потом заговорила:
— Ты прости, Катя, что я Ивана у тебя увела. Не со зла, а по любви.
Он меня не любит, я знаю.
Всё о тебе думает. Но я терплю, надеюсь, что оттает.
Катерина молчала, смотрела на неё.
— Я зачем пришла, — продолжала Фрося.
— Савелий твой вчерась на мельнице Ивана встретил.
Избил его. Чуть не до смерти. Еле оттащили. Иван теперь лежит, не встаёт
. Ребра, говорят, сломаны.
И голова плоха. Мать его, старуха, убивается, не знает, что делать. Врача надо, а денег нет. Я все свои отдала, да мало.
Катерина вскочила, побелела:
— Как избил? За что?
— А за то, что Иван коня его спросил. Дурак тот конь, никому не нужен.
А Савелий приревновал, видно, или просто злость сорвал.
Ты, Катя, если можешь, помоги. Хоть чем.
Катерина металась по избе, не зная, что делать.
Взять деньги у Савелия?
Он не даст. А своих нет.
В сундуке лежало колечко — материнское, медное, старенькое. Она достала его, протянула Фросе:
— Вот. Продай. Пусть лекарства купят.
Фрося взяла, посмотрела, заплакала:
— Спасибо, Катя. Век не забуду.
Она ушла, а Катерина села на лавку и закрыла лицо руками. Митька подошёл, обнял её:
— Мам, дядю Ваню обидели да?
— Обидели, сынок.
— А мы его спасём?
— Спасём.
Вечером вернулся Савелий — пьяный, злой.
Шатаясь, вошёл в избу, рухнул на лавку. Катерина стояла у печи, смотрела на него.
И вдруг впервые за всё время почувствовала не страх, а холодную, спокойную ненависть.
— Ты зачем Ивана избил? — спросила она тихо.
Савелий поднял на неё мутные глаза:
— А твоё какое дело?
— Такое, что ты человека чуть не убил. За что?
— За то, что он на мою жену заглядывается! — рявкнул Савелий. — За то, что ты о нём ночами думаешь! Я всё знаю, Катерина! Всё вижу!
Она сжала руки в кулаки:
— Я твоя жена. Я слово держу.
А ты — зверь. И зверем помрёшь.
Савелий вскочил, шатаясь, хотел ударить, но она отшатнулась и выбежала в сени. Там просидела до утра.
Утром она узнала, что Ивана увезли в город, в больницу. Фрося поехала с ним. А Савелий проспался и ушёл на мельницу, дела свои делать.
Жизнь продолжалась.
Но Катерина знала теперь точно: так дальше нельзя.
Что-то должно измениться.
Или она умрёт.
Прошла неделя. От Фроси пришла весточка: Иван идёт на поправку, скоро вернётся.
Деньги на лекарства кончились, но соседи помогли кто чем.
Катерина тайком продала на базаре единственную свою праздничную кофту и отослала деньги с оказией.
Савелий ничего не знал.
Он ходил мрачный, пил чаще, работал меньше.
Мельница стояла — ветра не было. Деньги таяли.
Катерина работала за двоих, тянула хозяйство, а по ночам думала.
В марте, когда снег уже осел и запели первые капели, в Глинище вернулся Иван.
Худой, бледный, с палочкой, но живой.
Фрося вела его под руку.
Дома их ждала мать, натопила баню, наварила щей. Иван отлёживался, набирался сил.
Катерина видела его издали один раз — он сидел на завалинке, грелся на солнышке.
Увидел её, кивнул.
Она кивнула в ответ и пошла дальше. А сердце колотилось так, что, казалось, все слышат.
В апреле, когда сошёл лёд на Сейме, и земля задышала паром, случилось то, что перевернуло всё.
Савелий пришёл с мельницы рано, злой, как никогда.
Напился, буянил, разбил окно. Катерина спряталась с Митькой в чулане.
Он ломился, кричал, грозил убить. Потом затих — уснул.
Утром его нашли мёртвым.
Лежал на лавке, с открытыми глазами, холодный. Сердце, сказал фельдшер. Перепил, переволновался — и не выдержало.
Катерина стояла над ним и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни радости. Только пустоту.
Похоронили Савелия на погосте, рядом с первой женой. Народу было немного — боялись его при жизни, не жалели после смерти. Катерина осталась одна с Митькой, с хозяйством, с мельницей.
Месяц она не знала, что делать. Мельница стояла, дела шли плохо. Мужики молоть зерно не несли — боялись, что баба не управится. Катерина работала в поле, таскала тяжёлые мешки, чинила заборы. Митька помогал чем мог.
А Иван поправлялся.
Весной встал на ноги, начал строить избу. Фрося носила ему еду, помогала.
И все ждали, когда сыграют свадьбу — настоящую, не по пьяному делу, а по-людски.
Катерина старалась не думать.
Она хоронила себя в работе, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.
В мае, когда зацвели сады и запели соловьи, Иван пришёл сам.
Она сидела на крыльце, чинила Митькины штаны.
Увидела его — и замерла.
Он стоял у калитки, опираясь на палочку, и смотрел на неё.
— Здравствуй, Катя, — сказал тихо.
— Здравствуй, Иван.
— Пустишь?
— Заходи.
Он вошёл, сел рядом на ступеньку. Долго молчали, глядя на закат.
— Я уезжаю, Катя, — сказал он наконец. — В город. Работать. Фрося со мной. Там жизнь легче, и врачи рядом.
— А изба?
— Продам. Мать с нами поедет.
Катерина кивнула, смотрела в землю.
— Я к тебе прощаться пришёл. По-настоящему. Всё простить, всё сказать. Я тебя, Катя, никогда не забуду. И никого не полюблю так, как тебя.
— А Фрося? — тихо спросила она.
— Фрося — жена. Я её уважаю, берегу. Она добрая, хорошая. Но сердце моё — здесь, у тебя осталось.
Катерина подняла на него глаза — и в них стояли слёзы.
— И ты меня прости, Иван. Прости, что не дождалась, что за Савелия пошла, что жизнь нашу сломала.
— Не ты ломала, жизнь ломала, — он взял её руку, поцеловал. — Мы оба не виноваты.
Они сидели так, держась за руки, пока не стемнело. А потом он встал и ушёл. В последний раз.
Утром Катерина вышла на крыльцо и увидела, что по дороге из деревни едет подвода.
На подводе — Иван, Фрося, старая мать, узлы. Иван обернулся, помахал рукой. Катерина помахала в ответ.
А когда подвода скрылась за поворотом, она опустилась на колени прямо в траву и заплакала. Плакала долго, пока Митька не подошёл и не обнял её.
— Мам, не плачь. Я с тобой.
— Спасибо, сынок, — прошептала она. — Ты у меня один остался.
— И дядя Ваня? — спросил Митька.
— И дядя Ваня. Только далеко теперь.
Она встала, вытерла слёзы, посмотрела на мельницу, на дом, на реку. Жизнь продолжалась. Надо было жить.
И она будет жить. Ради Митьки. Ради себя. Ради той любви, что осталась в сердце навсегда.
А над Глинищем вставало солнце, зеленели луга, пели птицы. И река Сейм несла свои воды мимо меловых обрывов, мимо деревни, мимо человеческих судеб — вдаль, в бесконечность.
. Продолжение следует
Глава 4