РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Год спустя.
Лето снова вступило в свои права, щедрое, жаркое, пахучее.
Глинище утопало в зелени, луга за рекой стояли по пояс, и ветер носил над ними медовый запах разнотравья.
Мельница Савелия — теперь Катеринина мельница — монотонно гудела на взгорке, крылья её лениво поворачивались, когда ветер дул с реки.
Катерина изменилась за этот год. Исхудала, почернела от солнца и работы, но в глазах появилась твёрдость, какой раньше не было.
Двадцать пять лет — а выглядела она теперь на все тридцать, и никто бы не назвал её прежней тихой и робкой бабой.
Руки её, огрубевшие, в мозолях, уверенно правили хозяйством, голос звучал твёрдо, когда надо было прикрикнуть на работников или сторговаться с мужиками, привозившими зерно.
Мельница поначалу не хотела слушаться.
Савелий держал её в строгости, знал каждую шестерёнку, каждый подшипник.
Катерина поначалу пугалась грохота и скрипа, но постепенно научилась разбираться в механизмах.
Помог старый мельник Аким, что работал у Савелия ещё при жизни — седой, сутулый, с вечно прищуренным глазом.
Он поначалу косился на бабу-хозяйку, но потом привык и даже уважать начал:
— Толковая ты, Катерина. В мужицком деле толк понимаешь. Савелий бы удивился.
Катерина только усмехалась в ответ. Савелий удивился бы многому.
Митька подрос, пошёл в школу. Ходил за три версты, в соседнее село, возвращался затемно, уставший, но довольный.
Учился хорошо, грамота ему давалась легко.
По вечерам он сидел с матерью за столом, при свете керосиновой лампы, читал вслух или писал в тетрадке, высунув кончик языка от усердия.
— Мам, а правда, что дядя Ваня в городе живёт? — спросил он однажды.
Катерина вздрогнула, но ответила спокойно:
— Правда, сынок. В городе.
— А он к нам когда-нибудь приедет?
— Не знаю, сынок. Может, и приедет когда.
Митька вздыхал и снова утыкался в книжку.
А Катерина долго сидела, глядя в темноту за окном.
От Ивана не было вестей.
Фрося писала один раз, вскоре после отъезда — коротко, сухо: мол, устроились, Иван работает на заводе, она при больнице устроилась уборщицей, живы-здоровы.
Катерина ответила, поздравила, пожелала счастья. И замолчали.
Иногда, в бессонные ночи, Катерина думала о нём.
О том, как сидели они на берегу, как пел он свои песни, как смотрел на неё серыми, с бесовинкой, глазами. И сердце заходилось тоской.
Но утром она вставала, умывалась ледяной водой и шла делать дела. Прошлого не вернёшь, а жить надо.
Хозяйство разрасталось.
Катерина прикупила ещё корову, завела овец, починила сарай. Мужики поначалу не хотели иметь дело с бабой, но потом привыкли — Катерина платила исправно, зерно не задерживала, слов на ветер не бросала.
Даже зауважали.
— Баба с яйцами, — говорили про неё в деревне. — Савелия заменила, да ещё и лучше, поди.
Свататься к ней пробовали.
И вдовцы местные, и мужики, у которых жёны померли, и даже один приезжий из города, торговец, что по ярмаркам ездил.
Катерина всем отказывала — вежливо, но твёрдо. Говорила:
— Спасибо на добром слове, но я одна управлюсь.
Мне мужа не надо.
А про себя думала: «Мне не мужа надо. Мне Ивана надо. А Ивана нет и не будет».
Осенью того года случилась беда. Сгорел амбар с зерном.
Как загорелся — никто не знал. Может, молния попала, может, работник не уследил.
Катерина ночью проснулась от криков, выбежала — а амбар полыхает, искры до неба.
Всю ночь тушили всем селом, но спасти почти ничего не удалось.
Катерина стояла на пепелище наутро, смотрела на чёрные головешки, и руки её дрожали. Половина зерна, заготовленного на зиму, пропала.
Мельница без зерна — что печь без дров. Надо было как-то выкручиваться.
— Мам, — Митька подошёл, взял её за руку.
— Не плачь. Мы справимся.
Она обняла его и заплакала. Впервые за долгое время.
Но делать нечего.
Катерина заняла денег у соседей, продала часть скотины, поехала в город за зерном.
Там, на базаре, встретила знакомого купца, что раньше к Савелию приезжал. Тот дал в долг, поверил на слово.
Всю зиму Катерина работала как проклятая.
Мельница молола день и ночь, она сама стояла у жерновов, не разгибая спины.
Митька помогал, чем мог — носил воду, убирал, таскал мешки с мукой. К весне долги отдали, хозяйство выправилось.
А весной пришла новая беда — падёж скота.
Корова, та самая, что купила после пожара, заболела и сдохла за три дня.
Катерина едва спасла остальных. Ветеринара в деревне не было, лечила сама, травами да заговорами. Выжили.
Люди в деревне диву давались:
— Ишь, живучая баба! Ничем её не сломаешь.
— А что ей делается? У неё Митька, для него и старается.
Катерина и правда жила только ради сына.
Он был её светом в окне, её надеждой, её будущим. Ради него она готова была горы свернуть.
Прошло ещё два года. Митька подрос, стал подростком — худой, длинный, вихрастый.
В школе учился хорошо, учителя хвалили.
Дома помогал матери во всём. На мельнице уже сам мог подменить, когда Катерина уставала.
— Мам, а можно я после школы в город поеду, учиться дальше? — спросил он однажды.
Катерина замерла:
— Учиться? А на кого?
— На учителя. Или на инженера. Я хочу, мам, человеком стать. Чтобы тебе помогать.
Она обняла его, прижала к себе:
— Поезжай, сынок. Я тебя не держу. Только выучись, человеком стань.
А сама подумала: «Вырастет, уедет, один я останусь. А мне уж тридцать скоро. Что я одна-то делать буду?»
Но виду не подала.
В ту же весну, в мае, когда зацвели сады и запели соловьи, в Глинище приехал Иван.
Катерина сидела на крыльце, чинила старую Митькину рубаху.
Увидела подводу, остановившуюся у ворот, и сердце её ухнуло куда-то вниз.
С подводы слез человек — и она узнала его сразу. Иван. Постаревший, с сединой в волосах, с морщинами у глаз, но всё тот же Иван.
Он подошёл к калитке, остановился. Долго смотрел на неё, потом сказал тихо:
— Здравствуй, Катя.
Она встала, рубаха выпала из рук. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Ты... ты как здесь? — выдохнула наконец.
— Приехал. Фрося померла, — сказал он глухо. — В прошлом годе. Грипп был, не выдюжила.
Катерина перекрестилась:
— Царствие небесное... А ты как же?
— А я один теперь.
Работу бросил, продал всё, вернулся. Думал, может, здесь жизнь налажу. Если пустишь, конечно.
Она смотрела на него и не верила своим глазам. Иван — здесь. Живой. Один.
— Заходи, — сказала тихо. — Чего на пороге стоять.
Он вошёл. В избе огляделся, увидел Митьку — тот стоял в углу, смотрел во все глаза.
— Здорово, Митяй, — сказал Иван. — Вон какой вымахал. Не узнал бы.
— Дядя Ваня! — Митька бросился к нему, обнял. — Ты вернулся! А я знал, что вернёшься!
Иван обнял его, погладил по голове, а сам смотрел на Катерину поверх Митькиной макушки.
И в глазах его была такая тоска и такая надежда, что у неё сердце разрывалось.
Весь вечер они просидели за столом. Иван рассказывал о городе, о заводе, о Фросе.
Говорил скупо, но когда вспоминал жену — голос его дрожал.
Видно, не зря прожили, прикипел он к ней.
— Хорошая была баба, — сказал он. — Добрая, заботливая.
Жалеть буду. Но не любил я её, Катя. Никогда не любил так, как тебя.
Катерина молчала, теребила край платка.
— Ты прости, если можешь, — продолжал Иван.
— Я тогда, после свадьбы, думал — забуду, заживу по-новому.
А не вышло.
Всё равно о тебе думал. Каждый день. Каждую ночь.
А как Фрося померла — понял: назад надо. К тебе. Если примешь, конечно.
Катерина подняла на него глаза:
— А я, Иван, всё это время одна. Сватались ко мне, да я всем отказывала. Потому что сердце моё — у тебя. И никого мне не надо, кроме тебя.
Иван встал, подошёл к ней, взял за руки:
— Катя... Неужели дождались? Неужели теперь вместе будем?
— Вместе, — прошептала она. — Если захочешь.
— Захочу ли? — он засмеялся, и в смехе его слышались слёзы.
— Да я ради этого полжизни прожил!
Он обнял её, и она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце. И впервые за долгие годы на душе стало тепло и спокойно.
Митька смотрел на них из угла, улыбался во весь рот. Потом подбежал, обхватил обоих:
— Ура! Теперь мы вместе! Теперь всё хорошо будет!
Иван подхватил его на руки, закружил по избе. Катерина смеялась и плакала одновременно.
Наутро она проснулась рано.
Иван спал на лавке, укрывшись тулупом.
Катерина вышла на крыльцо, посмотрела на мельницу, на реку, на небо.
Солнце вставало над лугами, розовое, ласковое, обещающее хороший день.
Она улыбнулась и пошла топить печь. Надо было кормить своих мужиков.
Через месяц сыграли свадьбу. Небогатую, но весёлую.
Иван надел новую рубаху, Катерина — то самое голубое платье, что когда-то покупал Савелий. Только теперь она в нём была счастлива.
Митька был за старшего свата, ходил важный, командовал.
Гости смеялись, пили, плясали. Гармонь играла до упаду — Иван сам играл, как в прежние времена.
А под вечер, когда гости разошлись, они втроём вышли на берег.
Сидели на траве, смотрели, как заходит солнце. Сейм тёк спокойно, отражая розовое небо.
— Хорошо-то как, — сказала Катерина, положив голову Ивану на плечо. — Будто и не было этих лет.
— Были, — ответил Иван.
— Но теперь не важны. Теперь только вперёд.
Митька сидел рядом, пускал по воде щепки. Обернулся, посмотрел на них и сказал серьёзно:
— А я всё знал. Знал, что дядя Ваня вернётся. Мне сердце говорило.
Иван рассмеялся, взъерошил ему волосы:
— Умный ты у нас, Митяй. Вся в мать.
— В мать и в тебя, — поправила Катерина.
Они сидели так до темноты, пока не зажглись первые звёзды.
А потом пошли домой — в свой дом, к своей жизни, к своему счастью.
Осенью Иван взялся за хозяйство. Починил то, что Катерина не успела, прикупил новую скотину, расширил мельницу. Катерина вздохнула свободнее — не одна теперь, с мужиком легче.
Митька осенью уехал в город, поступать в училище.
Провожали всей семьёй.
Катерина плакала, утирая слёзы кончиком платка, Иван хлопал парня по плечу:
— Учись, Митяй. На людей выходи. А мы тут без тебя не пропадём.
Митька обнял мать, потом Ивана, прыгнул в подводу и уехал.
Долго ещё махал рукой, пока не скрылся за поворотом.
Катерина стояла на дороге, смотрела вслед. Иван обнял её за плечи:
— Не плачь. Вырастет, человеком станет. А мы с тобой ещё поживём.
Она кивнула, вытерла слёзы и пошла домой. Жизнь продолжалась.
Теперь они были вдвоём. И это было счастье.
Зима прошла в трудах и заботах. Мельница работала, хозяйство росло.
По вечерам они сидели у печки, пили чай с мятой, разговаривали. Иван рассказывал о городе, Катерина — о деревенских новостях. Иногда он брал гармонь и играл — те самые песни, что пел когда-то на берегу.
Катерина слушала и думала: как хорошо, что всё так обернулось. Сколько горя было, сколько слёз — а вот же, дождалась. Счастье пришло. Позднее, но пришло.
Весной, когда снова зацвели сады, Катерина поняла, что беременна. Сказала Ивану — он сначала не поверил, потом засмеялся, подхватил её на руки, закружил по избе:
— Катя! Да я... да мы... ребёнок! Наш!
— Наш, — улыбнулась она, держась за живот. — Наш с тобой.
Осенью, когда Митька приехал на каникулы, в доме появился новый человек — маленький, крикливый, с серыми глазами, точь-в-точь как у Ивана.
Назвали Петром — в честь Катерининого первого мужа, Митькиного отца.
— Пусть земля ему пухом будет, — сказал Иван, глядя на малыша. — Он нам Митьку подарил. Теперь и наш будет.
Митька смотрел на брата и улыбался:
— Мам, а он маленький какой! А вырастет — я его всему научу. И читать, и писать, и на гармони играть.
— Вырастет — научишь, — кивала Катерина.
Жизнь текла мирно и счастливо. Мельница гудела, хозяйство росло, дети подрастали.
Иван с Катериной старели вместе, встречая рассветы и провожая закаты.
Случались и трудности — без этого не бывает. Но теперь они были вместе, и всё было по плечу.
А над Глинищем всё так же светило солнце, текла река Сейм, зеленели луга. И ветер носил над избами запахи трав и цветов, и пели птицы, и жизнь продолжалась — вечная, как сама земля.
Прошло много лет. Митька выучился, стал инженером, женился, привозил в деревню своих детей — Катерининых внуков.
Пётр подрос, помогал на мельнице, собирался в город, тоже учиться. Иван поседел совсем, но глаза его всё так же горели бесовинкой, когда он смотрел на Катерину.
Однажды, тёплым летним вечером, они сидели на берегу, как когда-то давно, в молодости.
Смотрели на воду, на закат, слушали соловьёв.
— Помнишь, Иван, как мы здесь сидели? — спросила Катерина. — Молодые, глупые, счастливые.
— Помню, — кивнул он. — Я тогда думал: вот она, моя судьба. И не ошибся.
— Долго мы к счастью шли, — вздохнула она.
— Долго. Но дошли. А это главное.
Он обнял её, прижал к себе. Она положила голову ему на плечо. Вода тихо плескалась у ног, где-то далеко пела гармонь — может, внуки баловались.
— Хорошо-то как, — прошептала Катерина. — Будто и не было этих лет разлуки.
— Не было, — согласился Иван. — Была только любовь. Она и осталась.
Так и сидели они до темноты, двое стариков, прошедших через огонь и воду, через потери и разлуки, через смерть и отчаяние. Сидели и смотрели на воду, на небо, на свою жизнь, которая, несмотря ни на что, удалась.
А река Сейм всё текла, унося их печали в далёкое море, оставляя только светлую память и благодарность за каждый прожитый день.
И ветер, гуляющий над высоким берегом, шептал им что-то ласковое, обещая вечный покой и вечную любовь.
. Конец.