РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Прошла неделя после того вечера на мельнице. Неделя, которая для Катерины растянулась в бесконечную череду дней, похожих один на другой, как капли воды. Вроде бы всё шло по-прежнему: она вставала затемно, топила печь, доила корову, собиралась в поле. Митька возился под ногами, свекровь ворчала на печи. Только вот внутри у Катерины всё переменилось, словно камень тяжёлый на дно души лег и лежал там, холодил.
Зерно, что привёз Савельев работник, смололи на той же мельнице. Катерина сама не пошла, послала свекровь. Старуха воротилась хмурая, мешок с мукой поставила в сенях и сказала только:
— Савелий велел кланяться. Сказал, на днях зайдёт.
Катерина ничего не ответила, только ниже нагнулась над квашнёй, мешая тесто. Руки месили хлеб, а мысли были далеко. Знал ли Савелий, что цена его зерна — не только мука, но и её покой? Знал. Иначе бы не прислал мужика с поклоном, не сказал бы, что зайдёт.
В поле Катерина теперь старалась держаться подальше от Ивана. Да он и сам не подходил. После того разговора, на меже, он словно в землю ушёл — работал молча, не пел песен, не шутил с бабами. Только косился иногда в её сторону, и взгляд его был тяжёлый, тоскливый. Девки поговаривали, что Иван сам не свой, что, видно, сохнет по Катерине, а она, дура, к мельнику подмазывается. Сплетни ползли по деревне, как сорняки по огороду, цеплялись за каждый плетень, за каждые ворота.
Однажды, в субботу под вечер, Катерина сидела на завалинке, чинила Митькину рубашонку. Митька тут же, в пыли, возился с пустыми катушками — строил город. Солнце садилось за луга, небо наливалось розовым, и от реки тянуло прохладой. Так бы и сидеть, глядеть на эту красоту, да на душе было неспокойно, ныло, предчувствовало что-то.
И точно. Из-за угла, со стороны мельницы, показался Савелий. Шёл неспешно, по-хозяйски оглядывая чужие избы, заборы, огороды. Одет чисто: новая сатиновая рубаха навыпуск, жилетка, картуз набекрень, сапоги начищены до блеска. В руках — узелок. Подошёл, остановился напротив Катерины, снял картуз, вытер лысеющий лоб платком.
— Добрый вечер, Катерина. Не прогонишь?
Она подняла на него глаза, и сердце её ёкнуло. Не от радости — от страха. Страха перед неизвестностью, перед тем, что будет дальше.
— Здравствуйте, Савелий Степаныч. Проходите, — тихо сказала она, откладывая шитьё.
Савелий крякнул, прошёл, присел на лавку рядом, покосился на Митьку. Митька уставился на него во все глаза, насупился и пододвинулся поближе к матери.
— Гостинца принёс парню, — Савелий развязал узелок, достал горсть мятных пряников, круглых, с розочкой посередине. — На, бери, не бойся. Я не кусаюсь.
Митька покосился на мать, та кивнула, и мальчик робко взял пряник, сразу засунул в рот целиком, надув щёки.
Савелий усмехнулся, покачал головой:
— Весь в отца, видать. Тот тоже жаден до сладкого был. Царствие небесное.
Катерина вздрогнула. Помянул покойника — нехорошо, к чему бы? Но смолчала.
Савелий помолчал, покрутил в руках картуз, потом заговорил, глядя куда-то в сторону, на закат:
— Я к тебе, Катерина, с делом. Не просто так. Ты баба умная, сама всё понимаешь. Одной тебе с парнем тяжко. А я, сам знаешь, вдовец, хозяйство большое, бабья рука нужна. И не просто работница — хозяйка нужна. Чтобы и в доме порядок, и скотина приглянута, и чтобы... — он запнулся, кашлянул в кулак. — Чтобы дитё своё народить. Наследника.
Катерина молчала, только руки её, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Она смотрела в одну точку, на рыжий лопух у плетня, и видела его словно сквозь туман.
— Ты не думай, я не неволю, — продолжал Савелий, и голос его стал мягче, вкрадчивее. — Ты приходи, погляди, как я живу. Дом — полная чаша. Крыша железная, сени тёплые, скотины полно. И к Митьке твоему я относиться буду по-людски. Не обижу. Вырастет — в дело определю, на мельницу возьму. Не чужой он мне будет, раз уж ты моей станешь.
Он замолчал, выжидающе глядя на неё. Катерина подняла глаза. В них была такая мука, такая тоска, что Савелий на мгновение смешался.
— А как же... как же Иван? — вырвалось у неё помимо воли.
Савелий нахмурился, лицо его стало жёстким, хозяйским.
— А что Иван? Пустой парень. Ветрогон. Ни кола, ни двора. С ним ты пропадёшь, и парня сгубишь. А со мной — люди позавидуют. Ты подумай, Катерина. Не спеши. Я обожду.
Он встал, поправил жилетку, надел картуз.
— В среду, после обеда, жду в гости. Приходи, погляди на хозяйство, чай попьём. И Митьку бери. Пусть тоже поглядит, где жить будет.
Он кивнул, развернулся и пошёл прочь, широко шагая по пыльной улице. Катерина сидела не шелохнувшись. Митька доел пряник, облизал пальцы и спросил:
— Мам, а дядя злой? Он зачем приходил?
Катерина обняла сына, прижала к себе, спрятала лицо в его вихрастой голове.
— Не злой, сынок. Он... он добрый. Хочет нам помочь.
— А дядя Ваня добрее, — убеждённо сказал Митька. — Он мне свистульку из ивы вырезал. И на плечах катает.
Катерина молчала. Слёзы капали на Митькину макушку, но он не видел.
В воскресенье, с утра, Катерина пошла к реке полоскать бельё. Спустилась к воде по крутой тропинке, встала на мостки, принялась колотить вальком по мокрым простыням. Вода в Сейме была тёмная, спокойная, отражала высокое небо и белые облака.
Вдруг за спиной захрустела галька. Она обернулась. Стоял Иван. Бледный, осунувшийся, глаза горят нехорошим огнём. Подошёл близко, остановился.
— Катя, — сказал глухо. — Я знаю. К тебе Савелий вчерась приходил. Вся деревня гудит. Свататься, говорят, приходил.
Катерина отвернулась, снова принялась колотить бельё.
— Тебе-то что за печаль? — спросила глухо.
— А такая печаль, — Иван шагнул к ней, схватил за руку, вынудил обернуться. — Что люблю я тебя. До смерти люблю. И не могу смотреть, как ты себя хоронишь заживо.
— Пусти, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку. — Люди увидят.
— А пусть видят! — крикнул Иван. — Пусть вся деревня знает, что я тебя замуж зову! Сейчас! Сегодня! Катя, милая, не губи себя! Не ходи к нему! Проживём как-нибудь. Я работать буду день и ночь, избу поправлю, корову купим. Митьку я как родного...
— Хватит! — крикнула Катерина и вырвала руку. В глазах её стояли слёзы. — Не морочь мне голову, Иван! Словами-то всё можно. А ты делом докажи! Где твоя изба? Где твоё хозяйство? Где ты зимувать с нами будешь — под кустом?
Иван отшатнулся, будто она ударила его.
— Значит, не веришь?
— Не верю, — тихо сказала Катерина. — Себе не верю. Тебе — тем более. Иди, Ваня. Не тревожь меня. Всё уже решено.
Она отвернулась, вцепилась в мокрое бельё, чтобы не разрыдаться. Иван постоял, глядя на её согнутую спину, на тонкую шею, на русую косу, выбившуюся из-под платка. Потом резко развернулся и пошёл прочь, не разбирая дороги.
А Катерина так и стояла на мостках, пока вода не остудила её босые ноги, пока не стихли шаги за спиной. Только тогда она позволила себе заплакать — беззвучно, горько, навзрыд, уткнувшись лицом в мокрую простыню.
Вечером того же дня, когда Митька уснул, а свекровь ушла к соседке, Катерина достала из сундука мужнину рубаху, которую берегла как память. Прижала к лицу, вдохнула давно ушедший запах. Покойный Пётр был мужик тихий, работящий, не обидчик. Жили они ладно, хоть и небогато. А как утонул он — так и кончилось её счастье. И вот теперь новая жизнь стучится. Страшно. Но выбора нет.
Она спрятала рубаху обратно, перекрестилась на тёмный угол с иконами и легла рядом с Митькой, прижавшись к тёплому детскому тельцу. За окошком гулял ветер, шумел ракитами, нёс с реки сырость и запах полыни. Катерина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока сон не сморил её под утро.
А в деревне, в ту же ночь, Иван сидел на берегу один, глядел на тёмную воду, и никто не знал, какие думы ворочались в его голове. Только гармонь его молчала — не играла, не пела, словно осипла от горя.
Наутро понедельник начался как обычно: с петухов, с мычания коров, с дыма над крышами. Катерина встала затемно, затопила печь, накормила Митьку. Савелий прислал мальчишку с запиской: «Жду в среду. Не обмани. С.С.».
Катерина скомкала бумажку, сунула в печь. Смотрела, как огонь пожирает корявые буквы, и думала: вот так же сгорит её девичья воля, останется только пепел.
В поле она сегодня не пошла — отпросилась у старосты, сказала, что неможется. Сидела дома, перебирала картошку в подполе, чинила старую Митькину одежонку. Дело не спорилось, руки не слушались, всё валилось.
К обеду пришла свекровь, хмурая, поджавшая губы. Долго молчала, потом села напротив и заговорила:
— Слышала я, Катерина. Савелий-то тебя замуж зовёт. Вся деревня гудит. Ты что решила?
Катерина молчала, теребя край занавески.
— Дура ты, — неожиданно мягко сказала старуха. — Ивана жалеешь? А он что? Парень хороший, да пустой. А Савелий — кремень. С ним не пропадёшь. Я Петра своего, царствие небесное, тоже не по любви брала. А прожили век, и ничего. Любовь-то она потом приходит, от жалости да от привычки. Ты об Митьке думай. Ему отец нужен. Не чужой мужик, а отчим при деле.
Катерина подняла на свекровь глаза, полные слёз:
— А если я Ивана люблю, маманя? Если сердце не велит?
Свекровь вздохнула, покачала головой:
— Сердце, девка, переболит. А Митьку одного не поднимешь. Ты баба молодая, красивая, любая баба на твоём месте за Савелия бы ухватилась обеими руками. А ты нос воротишь. Гляди, не прогадай. Савелий долго ждать не будет. Найдёт другую, поживее, и останешься ты у разбитого корыта.
Она встала и ушла на печь, оставив Катерину наедине с её думами.
А за окном светило солнце, звенели детские голоса, пахло нагретой землёй и цветущей гречихой. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к чужой боли.
Вечером Катерина вышла за околицу, к тому месту, откуда видна была мельница. Стояла, смотрела на тёмные крылья, на огонёк в савельевом окне. Думала о том, что ждёт её в среду. И о том, что, переступив порог его дома, она навсегда закроет дверь в свою прежнюю жизнь. Туда, где были песни над рекой, где пахло мятой и соловьи пели по ночам. Туда, где был Иван.
Митька дёргал её за подол:
— Мам, пойдём домой. Есть хочу.
— Пойдём, сынок, пойдём, — она подхватила его на руки, прижала к себе. — Домой пойдём.
А про себя подумала: «Домой ли?»
И не знала, что ответить.
Утро среды выдалось пасмурным.
С ночи натянуло с лугов туман, он лежал белой ватой в низинах, и солнце никак не могло его пробить.
Катерина поднялась затемно, долго стояла перед сундуком, перебирая небогатые свои наряды.
Выбрала ситцевую кофту с мелкими цветочками, что берегла для праздников, и тёмную юбку без заплат.
Причесалась гладко, косу уложила короной, повязала праздничный платок — белый, с красными маками по кайме.
В зеркальце, мутном, в трещинах, глянула на себя — вроде баба как баба, только глаза больно печальные.
Митьку одела в чистую рубашонку, подпоясала ремешком, на ноги — новые лапти, которые Иван сплёл ещё весной
. Сердце кольнуло при мысли об Иване, но она отогнала её, заперла на замок.
— Мам, а к кому мы идём? — спросил Митька, когда они вышли за калитку.
— К дяде Савелию, сынок. На мельницу.
— А зачем?
— В гости. Он нас звал. У него малина поспела, пряники есть.
Митька подумал и спросил настороженно:
— А дядя Ваня там будет?
— Нет, сынок. Только дядя Савелий.
Шли огородами, чтобы меньше людей видело. Но от людей не спрячешься. У колодца, как назло, встретили бабу Марфу — известную сплетницу.
Та упёрла руки в бока, оглядела Катерину с головы до ног:
— Ишь, вырядилась! Никак к жениху собралась?
— Здрасьте, тётя Марфа, — тихо сказала Катерина и прибавила шагу.
— Иди-иди, невеста! — донеслось вслед. — Мельник-то наш — мужик справный, не то что голодранцы некоторые!
Катерина покраснела до корней волос, но смолчала.
Митька оглянулся на Марфу и показал ей язык.
Мельница открылась взору, когда обогнули овраг. Стояла она на взгорке, у самой запруды, и гудела — ветер сегодня был, крылья крутились медленно, со скрипом. Рядом — добротный дом под железной крышей, крашеный ставни, высокое крыльцо. Подворье большое: амбар, хлев, сарай, колодец с журавлём. Всё крепкое, ладное, хозяйское.
Савелий ждал их на крыльце. Увидел — поднялся, пошёл навстречу.
Одет по-домашнему, но чисто: косоворотка навыпуск, жилетка, сапоги начищены.
Лицо серьёзное, но в глазах что-то тёплое мелькнуло, когда он на Катерину глянул.
— Пришли, — сказал не то спрашивая, не то утверждая. — Ну, заходите. Будьте как дома.
В доме было чисто, даже богато для деревни. В красном углу — киот с образами, лампадка теплится. Стол дубовый, лавки широкие, на полу половики домотканые.
В горнице пахло яблоками и мятой. Савелий провёл их в горницу, усадил за стол, достал из шкафа гостинцы: мёд в плошке, пряники, яблоки мочёные.
— Угощайтесь, — кивнул он Митьке. — Не бойся, ешь.
Митька покосился на мать, та кивнула, и мальчик осторожно взял пряник.
Савелий сел напротив, сцепил руки на столе, смотрел на Катерину пристально, изучающе.
— Ну, вот, Катерина, гляди.
Это горница, тут жить будем. Спальня вон там, — мотнул головой в сторону двери. — Печь русская, хлеб печь — замечательно.
Сени тёплые, кладовка есть. Хозяйство сам видел: коровы две, лошадь, овцы, куры. Огород большой. Мельница, сам знаешь, кормит.
Катерина молчала, теребила край платка. Всё, что он говорил, было правдой. Хорошая жизнь. О такой любая баба мечтает.
— Ты не думай, я не неволю, — продолжал Савелий, и голос его звучал ровно, без нажима.
— Мне баба нужна не на год — на всю жизнь. Чтобы хозяйкой была, чтобы порядок вела.
Чтобы дитё моё народила. И к твоему парню я по-людски. Не обижу. Вырастет — в люди выведем.
Катерина подняла глаза:
— А если... если не получится у меня? Если не смогу я... хозяйкой такой?
Савелий усмехнулся в бороду:
— Сможешь. Ты баба работящая, я знаю. Не ленивая, не болтливая. Такая и нужна.
Он встал, прошёлся по горнице, остановился у окна.
— Ты, Катерина, не смотри, что я старый. Мне сорок всего.
Я ещё ого-го. И характер у меня твёрдый, но справедливый.
Обижать не буду. Почитай, как жену покойную почитал. А она, царствие небесное, не жаловалась.
Катерина молчала, смотрела в стол. Митька доел пряник, потянулся за яблоком.
— Мам, а можно я пойду во двор посмотрю? Там курочки.
— Иди, сынок, только со двора не выходи, — разрешила Катерина.
Митька убежал. Савелий проводил его взглядом, повернулся к Катерине:
— Парень смышлёный. Хороший парень. Жалко, безотцовщина.
Катерина вздрогнула:
— У него отец был. Покойный Пётр.
— Знаю. Мужик был работящий. Царствие небесное. Но мёртвым — наша память, а живым — жить надо.
Он снова сел напротив, наклонился ближе:
— Так что скажешь, Катерина? Пойдёшь за меня?
Она подняла на него глаза — тёмные, глубокие, с затаённой болью.
Долго молчала, потом выдохнула:
— Пойду, Савелий Степаныч.
Сказала и словно камень с души свалила. Тяжело стало, пусто. Но выхода не было.
Савелий кивнул, лицо его осталось спокойным, только в глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Радость?
Он протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей, тяжёлой, горячей.
— Ну и ладно. По рукам, значит. Сватов зашлю на той неделе. Сыграем свадьбу, как страда кончится. А пока... привыкай. Приходи, помогай, хозяйство смотри. Чай, не чужая теперь.
Катерина кивнула, не в силах говорить. Рука его жгла огнём, а внутри всё леденело.
В сени вбежал Митька, раскрасневшийся, возбуждённый:
— Мам, там поросёнок! Чёрненький, маленький! Можно я его поглажу?
— Можно, — вместо Катерины ответил Савелий. — Это твой теперь поросёнок будет. Как переедешь — будешь за ним ходить.
Митька уставился на него, потом на мать, потом снова на Савелия:
— А мы что, переедем? Сюда?
— Ага, — усмехнулся Савелий. — Будешь тут жить. С мамкой. И со мной.
Митька нахмурился, подошёл к матери, прижался к ней. Посмотрел на Савелия исподлобья и сказал тихо, но твёрдо:
— А дядя Ваня? Он тоже с нами будет?
Повисла тишина.
Савелий нахмурился, Катерина побелела.
— Нет, сынок, — сказала она еле слышно. — Дядя Ваня останется в своей избе. А мы будем тут.
Митька шмыгнул носом, отвернулся и уставился в окно.
Больше он в тот день не проронил ни слова.
Обратно шли молча. Митька плёлся позади, пинал камешки.
Катерина думала о том, что только что сделала. Вроде всё правильно, всё как люди советуют. А на душе — волки воют.
У околицы их ждал Иван. Стоял, прислонившись к плетню, с цигаркой в зубах. Увидел — выпрямился, шагнул навстречу. Глаза горят, лицо бледное.
— Катя, — сказал глухо. — Надо поговорить.
Катерина остановилась, перевела дух.
— Говори, Ваня. Только коротко. Митька устал.
Иван глянул на мальчика, присел перед ним:
— Мить, ты иди домой. Я мамку провожу. Ладно?
Митька посмотрел на мать, та кивнула, и он побрёл по тропинке к избе.
Иван встал, взял Катерину за руку, отвёл в сторону, за кусты акации.
— Я всё знаю, — сказал он, не глядя на неё. — К Савелию ходила. Сговорились?
Катерина молчала, только ниже опустила голову.
— Ответь! — крикнул он почти, и голос его сорвался. — Правда, что ли, за мельника идёшь?
— Правда, — тихо сказала Катерина.
Иван отшатнулся, будто в лицо ударили.
Долго молчал, потом заговорил — быстро, горячо, хватая её за руки:
— Катя, не губи! Не ходи за него! Он тебя сожрёт! Он же каменный, у него души нет! А я... я без тебя пропаду! Я люблю тебя, слышишь? Люблю!
Катерина вырвала руки, подняла на него глаза, полные слёз:
— А я что, не люблю? Люблю, Ваня. Так люблю, что ночами не сплю, всё о тебе думаю.
Только любовь твоя — она Митьку не накормит. Твоя изба разваливается, у тебя ни кола, ни двора
А мне зиму пережить надо, Митьку поднять. Не могу я с тобой в бедности пропадать. Не могу!
Иван смотрел на неё, и в глазах его была такая мука, что Катерине показалось — она сейчас умрёт на месте.
— А если я... если я избу поправлю? Если поднимусь? Если к зиме разбогатею?
— Чем, Ваня? Песнями? — горько усмехнулась Катерина. — Не обманывай себя. И меня не обманывай.
Она повернулась и пошла прочь. Иван рванулся было за ней, но остановился. Стоял, глядя в спину, и кулаки сжимались сами собой.
— Катя! — крикнул он вдруг отчаянно. — Катя, вернись!
Она не обернулась. Только прибавила шагу, почти побежала, чтобы не разрыдаться при всех.
Вечером, уложив Митьку, Катерина вышла на крыльцо. Сидела на ступеньках, глядела на звёзды. Вдалеке, со стороны реки, донеслись звуки гармони. Играл Иван. Играл так, как никогда раньше — тоскливо, надрывно, с такими переливами, что сердце разрывалось. Катерина слушала, и слёзы текли по щекам. А в избе, на столе, лежал белый платок с красными маками — тот самый, в котором она ходила к Савелию. Лежал и напоминал: всё решено. Обратного пути нет.
Гармонь играла долго, до самой полуночи. А потом стихла. И стало тихо-тихо, только сверчки стрекотали да где-то за рекой лаяла собака.
Катерина просидела на крыльце до утра. Встретила рассвет — холодный, туманный, безрадостный
. Встала, перекрестилась на восток и пошла в избу — будить Митьку, топить печь, доить корову. Жизнь продолжалась. Жизнь, которую она сама себе выбрала.
Прошло две недели после того, как Катерина сказала Савелию «да».
Две недели, которые для неё пролетели как один долгий, тяжёлый сон.
Она вставала затемно, делала всю работу по дому, ходила в поле, а по вечерам, когда Митька засыпал, садилась у окна и смотрела в темноту.
Иногда, далеко за рекой, слышалась гармонь — Иван играл, но теперь реже, и песни его стали другие, не разудалые, а такие тоскливые, что Катерина зажимала уши подушкой, чтобы не слышать.
Свекровь, узнав о решении, только вздохнула:
— Ну, значит, так тому и быть. Савелий — мужик надёжный. А Иван... что Иван? Перебесится, другую найдёт. Не ты первая, не ты последняя.
Катерина молчала. Она уже не плакала — слёзы кончились. Внутри поселилась глухая, холодная пустота.
Савелий приходил каждый вечер. Садился на лавку, курил, говорил о хозяйстве, о том, что надо бы крышу перекрыть, овец прикупить, амбар подправить.
Катерина слушала, кивала, а сама думала о своём.
Иногда он приносил гостинцы Митьке — пряники, леденцы, яблоки. Митька брал, но к Савелию не шёл, держался рядом с матерью и смотрел исподлобья.
— Диковатый парень, — заметил как-то Савелий. — Ничего, обойдётся. Привыкнет.
В субботу, за неделю до свадьбы, Катерина пошла на базар в райцентр — купить кое-что к замужеству. Митьку оставила со свекровью.
Шла одна, по пыльной дороге, мимо полей, мимо леса. День выдался солнечный, жаркий, пахло нагретой травой и полынью. На душе было муторно.
На базаре толкался народ.
Катерина купила ситцу на новую рубаху, ниток, мыла. Уже собралась уходить, как вдруг кто-то окликнул её:
— Катерина!
Она обернулась. Перед ней стояла Фрося — подружка, с которой они когда-то вместе в девках бегали. Фрося была замужем, жила на другом конце деревни, и они редко виделись.
— Здорово, Катя! — Фрося улыбнулась, но в глазах её мелькнуло что-то — жалость? Любопытство? — Слышала, ты за Савелия выходишь?
— Выхожу, — коротко ответила Катерина.
— Ну, дело хорошее, — Фрося вздохнула. — Мужик богатый, не обидит. А я вот слышала... про Ивана-то.
Катерина насторожилась:
— А что Иван?
— Да пьёт он, говорят. Последнее время.
Как узнал про тебя и Савелия — словно подменили парня.
С работы ушёл, по чужим дворам шастает, угощения ищет. Вчерась, говорят, пьяный на мосту сидел, чуть в реку не свалился. Хорошо, мужики проходили, оттащили.
У Катерины сердце упало. Она сжала покупки так, что побелели пальцы.
— Не моё это дело теперь, — сказала глухо.
— Не твоё, конечно, — Фрося помолчала. — Только ты, Катя, сама решай. Суженого, говорят, и на кривой не объедешь. Может, оно и к лучшему, что ты за Савелия. А Иван... перебесится.
Они распрощались. Катерина пошла обратно, но ноги не слушались. Перед глазами стоял Иван — пьяный, на мосту, падающий в реку. И внутри всё переворачивалось.
У околицы её поджидал Савелий. Стоял, прислонившись к плетню, с хворостиной в руках.
Увидел — пошёл навстречу, взял у неё узелок.
— Заждался я, — сказал недовольно. — Где ходишь? Солнце уже вон где.
— На базаре была, — тихо ответила Катерина.
— Вижу. Пойдём, я провожу. Дело есть.
Они пошли по улице. Савелий молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. У Катерининой калитки он остановился, повернул её к себе:
— Слушай, Катерина. Я знаю, что ты про Ивана думаешь.
И про то, что он пьёт, тоже знаю. Только ты теперь моя невеста. И чтобы я больше не слышал, что ты по нему убиваешься. Поняла?
Катерина подняла на него глаза — тёмные, глубокие, с затаённой болью.
— Поняла, Савелий Степаныч.
— То-то же, — он отпустил её. — Завтра приду сватов засылать. Готовься.
И ушёл, широко шагая по пыльной дороге.
Вечером, когда Митька уснул, Катерина сидела у окна и смотрела на звёзды. За рекой было тихо — гармонь молчала. И от этого молчания становилось ещё тоскливее.
Вдруг в окно кто-то тихонько постучал.
Она вздрогнула, подошла. За стеклом, в темноте, стоял Иван. Бледный, осунувшийся, с опухшими глазами. Катерина отшатнулась, но он постучал снова — настойчиво, умоляюще.
Она вышла на крыльцо. Ночь была тёплая, пахло цветущей липой.
— Ты чего, Иван? — спросила шёпотом. — Уходи, увидят.
— Не уйду, — голос его был хриплым, пьяным, но в глазах горела трезвая, отчаянная решимость. — Катя, последний раз пришёл. Слушай меня. Не ходи за него. Погубишь ты себя. И Митьку погубишь.
— Не тебе судить, — Катерина сжала руки. — Ты пьян, Иван. Иди проспись.
— А ты не гони! — он шагнул к ней, схватил за плечи.
— Слышишь? Я всё брошу. Всё!
Уйду из деревни, в город подамся, на завод устроюсь.
Деньги будут, избу поставлю, новую, хорошую. Только подожди меня, Катя! Не выходи за него!
Катерина смотрела на него и чувствовала, как сердце разрывается. Любовь, жалость, отчаяние — всё смешалось в один горький комок.
— Поздно, Ваня, — сказала она тихо. — Слово дадено. Сваты завтра придут. Не могу я назад.
— Можешь! — он тряхнул её. — Плюнь на всё! Убежим! Ночью, сейчас!
Она вырвалась, отступила к двери:
— Ты с ума сошёл! Куда бежать? С Митькой? К кому? На завод? А жить где? Чем кормиться? Опомнись, Иван!
— А с ним ты кормиться будешь? — он засмеялся нехорошо.
— Он тебя купил, Катя. За зерно купил. И ты продалась. А я... я тебя люблю. Не продаю, не покупаю, а люблю!
Катерина зажала рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам.
— Уходи, Ваня. Умоляю, уходи. Не мучай меня. И себя не мучай.
Иван стоял, глядя на неё, и вдруг рухнул на колени прямо в пыль:
— Катя! Не губи! Я без тебя пропаду!
Она рванулась к нему, подняла, прижала к себе на миг, чувствуя, как он дрожит, и оттолкнула:
— Прощай, Иван. Прости, если сможешь.
И захлопнула дверь.
Прислонилась к косяку, сползла на пол и зарыдала — беззвучно, в голос, чтобы никто не слышал.
А за дверью было тихо. Потом тяжёлые шаги — Иван уходил в ночь.
Утром Катерина встала с красными глазами, опухшим лицом.
Свекровь глянула, покачала головой, но ничего не сказала. Митька вертелся под ногами, спрашивал, когда приедет дядя Савелий.
— Сегодня приедет, сынок, — ответила Катерина деревянным голосом.
И точно — к обеду у ворот остановилась подвода. Приехал Савелий, а с ним двое мужиков — соседей, которых он взял в свидетели. Зашли в избу, поздоровались, сели за стол. Свекровь выставила угощение — пироги, самогон.
Савелий был серьёзен, деловит. Сваты говорили положенные слова, хвалили невесту, желали счастья.
Катерина сидела как чужая, кивала, улыбалась, а внутри было пусто. Только когда Савелий надел ей на палец тонкое серебряное кольцо — покойной жены, видно, — она вздрогнула, будто очнулась.
— Ну, сговорились, — сказал Савелий, поднимая стакан. — Через неделю свадьба. Готовься, Катерина. Будешь моей хозяйкой.
Он поцеловал её в губы — при всех, крепко, по-хозяйски.
Катерина закрыла глаза. И в этот миг где-то далеко, за рекой, раздалась гармонь. Иван играл — ту самую песню, что пел в ночь, когда они впервые целовались на берегу.
Никто, кроме Катерины, не услышал. А она услышала — и сердце её облилось кровью.
Сваты разошлись под вечер. Савелий уехал на подводе, довольный, хмельной.
Катерина вышла за калитку, посмотрела вслед. На западе догорала заря, красная, как кровь. За рекой всё играла гармонь — тихо, надрывно, прощаясь.
Митька подошёл, взял её за руку:
— Мам, а мы теперь у дяди Савелия жить будем?
— Будем, сынок.
— А дядя Ваня к нам в гости приходить будет?
Катерина промолчала. Только прижала сына к себе и посмотрела на тёмную воду Сейма, на меловые обрывы, на крыши изб, похожие на опрокинутые лодки. Всё это было её жизнью, её болью, её судьбой.
И выбора не было.
А ночью ей приснился сон. Будто идёт она по лугу, а вокруг цветы — васильки, ромашки, колокольчики. И Иван идёт навстречу, молодой, весёлый, в белой рубахе, с гармонью в руках. Улыбается, зовёт: «Катя, пойдём со мной! Там, за рекой, счастье наше!» Она бежит к нему, бежит, а он всё дальше, дальше, и вдруг исчезает в тумане. А она остаётся одна, и вокруг — пустота, холод, мрак.
Проснулась Катерина в слезах. За окном светало. Рядом сопел Митька. Где-то за стеной ворчала свекровь. Жизнь продолжалась.
А через неделю должна была быть свадьба.
. Продолжение следует.
Глава 3