Запах жареного лука тянулся из кухни до самого коридора, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и моего нового одеколона. На столе ровными рядами лежали бумажные салфетки с золотистой каймой, Марина ещё днём их разложила, прищурившись и придирчиво выравнивая, будто от этого зависела моя судьба.
Завтра мне должно было исполниться тридцать пять лет. Круглая дата, как любила говорить мама. Я заказал столик в небольшом кафе у набережной, договорился о простом, но вкусном угощении, предупредил коллег и двух старых друзей. Ничего особенного, просто посидеть, послушать музыку, посмотреть на огни за окнами, ощутить, что моя жизнь кому-то интересна.
Марина стояла у раковины, вода шумела, тонкая струя стекала по тарелкам. На ней был новый домашний халат, мягкий, серо-голубой, от неё пахло дорогим кремом для тела. Всё, как всегда, ухоженно, аккуратно, даже слишком правильным.
Я поставил на стол коробку с тортом, стараясь не улыбаться слишком широко, чтобы не выглядеть по-детски радостным.
— Завтра в семь нам подтвердили, — сказал я. — Хозяин кафе сам звонил, спрашивал, сколько будет людей.
Марина вытерла руки о полотенце, медленно, тщательно, словно собиралась произнести приговор.
— Мы не отправимся в кафе на твой праздник, — спокойно произнесла она, не глядя на меня. — Я уже всё аннулировала.
Сначала я даже не понял смысл слов. Просто услышал звук: "аннулировала" — и как будто щёлкнул выключатель. Шум воды вдруг стал слишком громким.
— Как… аннулировала? — спросил я, чувствуя, как в животе холодеет.
Она повернулась, оперлась о край стола, сложив руки на груди.
— Позвонила днём. Сказала, что мы не придём. Я устала, понимаешь? Вся эта беготня, гости, разговоры. Лучше тихо посидим дома. Ты разве не рад спокойствию?
В телефоне в её кармане коротко дрогнул вызов, едва слышный звук вибрации. Марина машинально прижала ладонь к халату, будто пряча что-то живое.
— Марин, — я уселся на стул, торопливо убирая с него её домашний плед, — люди уже настроились. Коллеги, друзья… Мне неудобно всё отменять за один вечер.
— Напишешь им, — коротко ответила она. — Ты же умеешь извиняться.
Её слова прозвучали не как поддержка, а как укол. Я впервые отчётливо почувствовал между нами стену. Ту самую, которую она годами обклеивала красивыми обоями: отглаженные рубашки, идеальный порядок, праздничные салфетки, аккуратные фото на полке. Лоск, за которым я старательно не замечал трещины.
Я взял телефон, открыл переписку с коллегами. Пальцы дрожали, буквы разъезжались. Как объяснить, что взрослая женщина решила, что мой праздник — лишний шум?
— Напиши, что ты заболел, — посоветовала она, отворачиваясь к плите. — Так будет проще.
Запах подогреваемого супа ударил в нос, тяжёлый, густой. Я набрал сухое сообщение, стёр, набрал снова. В итоге получилось что-то бесцветное, как отварная картошка: "Друзья, вынужден отменить встречу. Обстоятельства".
Телефон снова завибрировал в её кармане. Марина чуть заметно дернулась, как от прикосновения к горячему. Я поймал этот жест и почувствовал, как поднимается тошнота.
— Кто пишет? — спросил я будто бы невзначай.
— По работе, — слишком быстро ответила она. — Сейчас всем неспокойно.
Она подошла к зеркалу в коридоре, поправила волосы, присмотрелась к себе, наклонившись так близко, что на стекле осталось лёгкое запотевание от её дыхания. Я смотрел на её отражение и понимал: она к завтрашнему дню готовилась не меньше меня, только к какому-то своему, отдельному.
Ночью я долго не мог уснуть. Слышал, как тихо скрипнула дверь в прихожей, как осторожно щёлкнул замок. Я посмотрел на настенные часы — стрелки ползли к полуночи. Шаги по лестнице стихли.
Запах её духов задержался в коридоре, чужой, непривычный. Не тот тёплый кремовый аромат, а резкий, пряный, как новый образ, к которому меня не приглашали.
Утром, в мой день рождения, кухня встретила меня таким же порядком, как всегда. Чистая раковина, аккуратно сложенные полотенца, торт в коробке, на котором уже подсох след от её пальца. На столе лежала записка: "Вернусь к вечеру. Не обижайся, дел много".
Я сидел один, слушал, как в соседней квартире плачет ребёнок, как за окном дворник скребёт лопатой по асфальту. Пахло вчерашним супом и остывшим кофе.
И вдруг я понял: она аннулировала не бронирование в кафе. Она отменила нас. Нашу общую историю. Просто сделала это тем же тоном, каким выравнивала салфетки на столе.
За лоском аккуратного быта оказалось пугающе пусто. Мой праздник сдулся, как воздушный шарик, который кто-то тихо проколол иглой. И самое обидное было не в том, что я остался без кафе, без гостей и тёплых слов. А в том, что за все эти годы я так и не научился различать запах предательства за ароматом её крема.