Когда я сказала эту фразу, на кухне пахло жареными котлетами и подгоревшим луком. Вытяжка гудела, телефон дрожал на столе от новых сообщений, а у сына в комнате глухо покашливал маленький, усталый от болезни человек.
Вечером накануне Лёша позвонил из своей поездки по работе. Фоном у него там звенели чашки, кто‑то смеялся. Голос довольный, усталости ни капли.
— Слушай, — сказал он как‑то между делом, — завтра мама с папой прилетают утром. Встреть их, а? Я не успеваю вернуться.
Я вытерла руки о полотенце, подошла к окну. На стекле — разводы от недавнего дождя, за домом шуршит шинами редкая машина.
— Лёш, у Сашки температура, я завтра к педиатру, потом отчёт начальнику… Я не успею.
— Ну что ты, — в его голосе мелькнуло раздражение, — там всего сорок минут дороги. Такси брать им неудобно, они ж не привыкли.
«Не привыкли»… Я вспомнила, как прошлой осенью тащила их чемоданы с аэропортовой парковки. Тяжёлые, с глухим стуком по асфальту. Свекровь шла рядом, сжимая в ладони свой аккуратный кожаный кошелёк, и говорила:
— Вот хорошо, что у Лёши жена с машиной. А то тратить деньги на такси — бессмыслица.
А вечером она перепробовала мои супы и аккуратно подвела итог:
— У тебя вкусно, но Лёша с детства привык по‑другому. Я тебе потом расскажу, как надо.
Я тогда промолчала. Запах её духов, густых и сладких, ещё долго висел в нашем коридоре, смешиваясь с запахом порошка и детского крема. Мне всё время казалось, что в собственном доме я гостья.
Утром, пока за окном гудели первые автобусы и кто‑то ссорился во дворе, я измерила Сашке температуру. Градусник показал: лучше не стало. Ребёнок горячий, волосы влажные, на подушке запах мяты от растирки.
Телефон пискнул. Свекровь прислала: «Мы приземлились. Через час будем на выходе. Ты где нас подберёшь?» Вижу их: блестящий пол аэропорта, гул голосов, скрип тележек, движение, в котором они — уверенные, ухоженные, родители «успешного сына».
Я стояла посреди кухни в вытянутой футболке, со спутанным пучком на голове и пальцами, пахнущими луком. И неожиданно ясно поняла: я не хочу снова мчаться по кольцу, оставив больного ребёнка соседке, чтобы только соответствовать их представлениям о правильной невестке.
Я набрала сообщение: «Простите, я не смогу вас встретить. Возьмите, пожалуйста, такси. Я потом верну деньги». Посмотрела на эти слова и стёрла последние четыре. Почему я должна ещё и платить за их привычку считать меня обязанной?
Свекровь позвонила сразу. На фоне — гул аэропорта, чей‑то смех, голос по громкой связи объявлял посадку на какой‑то рейс.
— Это что за шутки, Маша? — её голос звенел, как ложка о стеклянный стакан. — Мы прилетели, а ты… Ты где вообще?
Сашка закашлялся, я прикрыла ладонью трубку.
— Дома я, — ответила тихо. — Сын болеет. Я не могу уехать.
— Так вызови кого‑нибудь посидеть! — воскликнула она. — Ну не бросать же родителей мужа посреди аэропорта!
Где‑то там рядом с ней уже, наверное, стоял свёкор, поджимая губы. Для них это было очевидно: жена сына — это человек, который всегда должен.
Потом включился Лёша. Видимо, она успела ему пожаловаться.
— Маша, — голос стал жёстким, чужим, — я не понимаю, что в этом сложного. Ты знала, что они прилетают. Тебе трудно один раз съездить?
Я посмотрела на нашу стену, где висела большая фотография: мы втроём и его родители. Все улыбаются, на столе аккуратный торт, скатерть без складок. Со стороны — идеальная семья. Никто бы не услышал, как за кадром свекровь шепчет мне: «Следи, как держишь нож, а то некрасиво на видео».
Где‑то в комнате шуршал одеялом Сашка, тихо постанывал во сне. Воздух был тяжёлый от жара, влажного полотенца на батарее и котлет на сковороде. И в этом всём Лёшин холодный голос звучал как чужой.
Что‑то во мне щёлкнуло. Наверное, то самое, что ломается один раз.
— Знаешь, Лёш, — я услышала свой голос, спокойный и твёрдый, — за такси из аэропорта заплатите сами. Я не служба доставки. У меня ребёнок болеет. И я тоже человек, а не бесплатный водитель.
В трубке повисла тишина. Потом свекровь громко выдохнула:
— Вот до чего доводят современные «правильные» психологи, — сказала она с презрением. — Женщина должна…
Я отключила звонок. В кухне сразу стало тише, только вытяжка гудела да капало что‑то на плиту. Я присела на табурет, и от дерева пахнуло лаком и чем‑то старым, привычным.
Через какое‑то время пришло сообщение от Лёши: «Я разочарован. Родители в шоке. Не ожидал от тебя такого эгоизма». Через несколько минут в одной из его страниц в интернете появилась новая фотография: он, родители, улыбаются где‑то в кафе. Подпись: «Самые родные люди. Всегда друг за друга».
Я смотрела на экран и думала, что на этой картинке меня тоже нет. Я там только тот, кто приготовил ужин, выгладил рубашку, отвёз и привёз. Фон к их «родной» истории.
На плите тихо шипели котлеты, по комнате расползался домашний, тёплый запах. Сашка позвал меня осипшим голосом, и я пошла к нему, чувствуя одновременно вину и какое‑то странное облегчение. Словно наконец перестала подставлять плечо тем, кто даже не интересуется, тяжело ли мне.
Перед сном я всё‑таки написала свекрови: «Рада, что вы благополучно добрались». Поставила телефон на беззвучный режим, положила рядом с кроватью, где дышал, прижимаясь ко мне, мой горячий, настоящий, маленький человек.
А потом долго лежала в темноте и думала, что, может быть, сегодня я впервые предала их ожидания. Но прежде меня предали тихо и буднично — тогда, когда перестали видеть во мне живого человека, а увидели только удобную «службу доставки».