— Ребят, вы видели, как она идёт? — Коля кивнул в мою сторону, подцепил вилкой маринованный гриб и усмехнулся.
— Скрипит, как старый шкаф.
За столом повисла секундная пауза, а потом грохнул смех. Гости смеялись не со зла, просто Коля умел подать. У него был талант превращать любую неловкость в анекдот, а любого человека — в реквизит для своего выступления.
Обычная пятница
Я стояла у двери с полным блюдом горячего картофеля. Руки держали фаянс крепко, за двадцать два года я научилась не ронять посуду даже тогда, когда очень хочется.
Только в пояснице тянуло так, что темнело в глазах. Чтобы выпрямиться полностью, мне теперь нужно было пару секунд постоять, опираясь на что-то твёрдое. Коля это видел каждое утро. Но здесь, при друзьях, моя скованность превращалась в репризу.
— Ну чего ты замерла, Нин? — муж подмигнул соседу.
— Неси, пока не остыло. А то смазывать петли придётся.
Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую называют удобной. Поставила блюдо на центр стола, поправила салфетки.
— Приятного аппетита, — сказала я тихо.
— Я сейчас чайник поставлю.
Развернулась и пошла на кухню. Медленно. Стараясь не «скрипеть».
В коридоре, проходя мимо старого буфета с тёмными стёклами, я на секунду остановилась. Из глубины полированной дверцы на меня смотрела женщина.
У неё была аккуратная стрижка, чистое платье и глаза человека, который очень устал. Не физически. А той усталостью, от которой не помогают ни сон, ни отпуск.
«Ты держишься»
На кухне было тихо. Я включила воду, чтобы шум заглушил взрывы хохота из гостиной. В раковине уже высилась гора грязных тарелок. Обычная пятница. Обычная жизнь.
Дверь скрипнула. Вошла Лена, моя подруга ещё с институтских времён. Она молча взяла полотенце и встала рядом, принимая у меня мокрые бокалы. Мы мыли молча минуты три.
— Нин, — тихо спросила она, не глядя на меня.
— Он всегда так?
Я замерла с намыленной вилкой в руке.
— Как так, Лен?
— Ну… Принижает. При всех.
Я выключила воду. Тишина стала звонкой, неприятной.
— Он шутит, Лен. У него манера такая. Ты же знаешь Колю. Он не нарочно.
Лена вздохнула. Поставила последний бокал на сушилку, вытерла руки и посмотрела мне прямо в глаза.
— Ты держишься, Нина. Я бы не смогла.
Она вышла, а я осталась стоять у раковины. «Ты держишься». Странное слово. Обычно так говорят тем, у кого горе. А у меня что? Муж, квартира, пенсия, подработка в интернете. Всё как у людей.
Только в ящике кухонного стола, под стопкой салфеток, лежала синяя тетрадь в клетку. Я вела её с первого года нашей жизни.
Сначала — чтобы экономить. Потом — чтобы понимать, куда уходят деньги. А последние годы — просто чтобы не сойти с ума от ощущения, что я вкладываю всё в чёрную дыру.
Первая запись без цифр
Гости разошлись за полночь. Коля, довольный и раскрасневшийся, упал на диван перед телевизором.
— Хорошо посидели, да, Нин? — крикнул он, не поворачивая головы.
— Светка салат хвалила. Ты молодец.
Раньше я бы подошла. Спросила, не нужно ли воды, принесла бы подушку, он всегда тяжело дышал после обильного ужина. Поправила бы плед.
Сегодня я прошла мимо.
В спальне я открыла ящик комода. Достала тетрадь. Потёртая обложка, уголки загнуты. Открыла на последней заполненной странице. Там были сухие цифры за прошлый месяц: коммуналка, продукты, его аптечные чеки, бензин.
Я взяла ручку. И впервые за двадцать два года написала не сумму.
Я поставила дату. Сегодняшнюю. И закрыла тетрадь.
Коля заснул прямо в одежде перед телевизором. Я не стала его будить и раздевать. Легла и впервые за много лет уснула мгновенно. Спина почему-то почти не беспокоила.
Утро, которое изменило всё
Утро выдалось серым. Коля сидел на кухне, хмурый и помятый, размешивая сахар в чашке. Когда я вошла, он даже не обернулся.
— Голова чугунная, — буркнул он вместо доброго утра.
— Ты чего вчера такая кислая была? Обиделась на шутку про шкаф?
Я молча поставила перед ним тарелку с яичницей.
— Нинк, ну ты чего? — он поднял на меня глаза. В них было искреннее недоумение.
— Ты ж не девочка, губы дуть. Сама понимаешь, возраст… Все же мы не молодеем. Я ж любя.
Я села. Положила на стол синюю тетрадь.
— Что это? — он хмурился, вилка застыла в воздухе.
— Опять ты со своими квитанциями? Нин, ну вот не начинай с утра, а?
Я открыла первую закладку.
— Январь две тысячи пятого, — произнесла я ровным голосом, глядя не на него, а в страницу.
— Ты ударил чужую машину. Ремонт стоил как две мои годовые зарплаты. Я продала мамины серьги и взяла кредит. Ты сказал: «Женщины ничего не смыслят в вождении, не лезь».
Коля поперхнулся чаем.
— Ты что, с ума сошла? Вспомнила царя Гороха…
Я перелистнула страницу.
— Июль две тысячи десятого. Ты поехал с друзьями на рыбалку, отдохнуть от быта. Вернулся без лодки, которую мы купили в кредит, и с долгом соседу. Я закрывала этот долг полгода, работая по ночам переводами. Ты сказал: «Не пили, мужчине нужна разрядка».
— Нина, прекрати! — он грохнул чашкой об стол. Чай выплеснулся на скатерть, расплываясь тёмным пятном.
— Что за бухгалтерия? Мы семья или кто? Я тоже зарабатывал, между прочим!
Я подняла глаза. Впервые за всё утро посмотрела на него прямо.
— Ты зарабатывал на себя, Коля. А я платила за твою жизнь.
Тетрадь кипения
Я листала дальше. Страницы шуршали в тишине кухни, как сухие листья.
— Две тысячи пятнадцатый. Твои зубы. Лучшая клиника, потому что «я не могу ходить с протезом, я же в людях бываю». Стоимость — наш отпуск за три года. Я ходила в старом пуховике пять зим. Ты сказал: «Тебе и так нормально, ты же дома сидишь».
— Замолчи! — Коля вскочил. Лицо его пошло красными пятнами.
Он стоял передо мной, в растянутой майке, живот нависал над резинкой треников. На виске жалко топорщились три волосины, которыми он обычно тщательно прикрывал лысину. Сейчас они сбились, открывая блестящую кожу.
— Ты попрекаешь меня куском хлеба? — закричал он, срываясь на фальцет.
— Да кому ты нужна, кроме меня? Посмотри на себя. Скрипишь, как… как тот шкаф. Я мужчина. Я ещё ого-го. Да я… да я найду себе. Молодую. Здоровую. Без этих твоих тетрадок.
Он выпалил это и замер, тяжело дыша. Ждал. Ждал, что я обижусь. Что испугаюсь. Что начну оправдываться, как делала это сотни раз.
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как капает вода из крана, который он обещал починить ещё полгода назад.
Я смотрела на него. И вдруг поняла, что не чувствую ничего. Ни обиды, ни мысли остаться одной. Только лёгкость, будто с плеч убрали тот самый шкаф.
— Коль, — сказала я тихо.
— Ты серьёзно?
Он моргнул.
— Что?
— Ну, про молодую. Найди.
Я закрыла тетрадь. Аккуратно. Просто свела две половины вместе.
— Я не против, Коля. Правда. Найди.
Перестановка на верхней полке
Коля ушёл через минуту. Буркнул что-то неразборчивое, надел куртку и толкнул входную дверь так, что в серванте звякнули рюмки.
Я осталась в тишине. Странно, но мне не хотелось ни грустить, ни звонить Лене, ни бежать за ним к лифту. Обычно в такие моменты я места себе не находила. Всё думала: а вдруг он не вернётся? А вдруг с ним что-то случится? А как я одна?
Сейчас я просто встала и начала убирать со стола.
Его чашка с недопитым чаем стояла на краю. На дне плавала размокшая заварка. Я вылила остатки в раковину, сполоснула фаянс и открыла сушилку.
Двадцать два года я ставила его кружку на нижнюю полку, справа. Ему так было удобно брать, не тянуться. У него плечо когда-то ныло, ещё в девяносто восьмом. Плечо давно прошло, а привычка осталась.
Я поставила чашку на верхнюю полку. В самый дальний угол. Туда, куда удобно мне, потому что я высокая.
Мелочь. Глупость даже. Но когда я закрыла дверцу шкафа, мне показалось, что в квартире стало больше воздуха.
Я прошлась по кухне. Потрогала поясницу. Спина, конечно, никуда не делась. Но той привычной тяжести, будто на плечах лежит чугунная плита, почему-то не было. Я могла стоять ровно, не опираясь бедром о столешницу.
Было ли мне тревожно? Да. Двадцать два года — это не просто цифра в паспорте, это проросшие друг в друга корни. Вырывать их трудно.
Но это чувство было другим. Холодным и прозрачным, как осенний воздух. Неизвестность всё же лучше, чем безнадёжность.
Ужин на новых условиях
Он вернулся, когда за окном уже стемнело.
Я услышала, как поворачивается ключ в замке. Два оборота. Пауза. Щелчок. Он вошёл тихо, не топая, как обычно. Долго возился в прихожей, вешая куртку. Будто ждал, что я выйду встречать.
Я сидела на кухне.
Коля вошёл, шаркая тапочками. От него несло холодным подъездом и дымом.
Он посмотрел на меня исподлобья, прошёл к своему месту и грузно сел на стул.
Я не стала ничего говорить. Просто подвинула к себе книгу, которая лежала под стопкой его старых автомобильных журналов уже месяца три. Я даже закладку не перекладывала с тридцать четвёртой страницы, всё некогда было.
Коля молчал. Он смотрел на пустой стол, на плиту, где стояла сковорода с крышкой, потом на меня. Он ждал.
Ждал привычного ритуала: «Коленька, проголодался? Сейчас разогрею, сейчас положу». Ждал, что я сглажу углы, сделаю вид, что утреннего разговора не было.
Я перевернула страницу. Бумага сухо шелестнула в тишине.
— Нин, — хрипло сказал он.
— Есть поесть?
Я не подняла глаз от текста. Строчки немного плыли, но я держала фокус.
— Котлеты в сковородке, Коль. Разогрей сам.
Секундная пауза показалась мне вечностью. Я слышала, как он набрал воздух в грудь, шумно, с присвистом. Сейчас он мог начать кричать. Мог швырнуть чашку. Мог снова уйти, хлопнув дверью, на этот раз надолго.
Я замерла, сжав пальцами книгу.
Скрипнул стул. Тяжёлые шаги. Щёлкнула зажигалка. Вспыхнул газ. Звякнула крышка сковороды.
Он встал к плите. Сам.
Другое отражение
Я медленно выдохнула и подняла глаза. За окном была глухая чернота вечера, и стекло превратилось в зеркало. В нём отражалась кухня: жёлтый свет абажура, спина мужчины у плиты и женщина с книгой.
Я смотрела на своё отражение. Та же стрижка, то же домашнее платье. Та же женщина, что вчера улыбалась гостям через силу.
Но что-то в осанке было другое. Плечи расправлены. Голова чуть выше. Я и сама не могла бы сказать, что именно изменилось. Просто в отражении больше не было человека, который пытается стать меньше, чтобы не занимать места.
На столе, между нами, лежала синяя тетрадь.
Я не стала её убирать. Она лежала открытой на сегодняшней дате. И мы оба знали, что закрывать её я пока не собираюсь.
Двадцать два года он считал, что она молчит от слабости. Она молчала, потому что считала.
А вы когда-нибудь пробовали посчитать — не деньги, а годы, которые ушли на молчание? И что вышло?
Если история про Нину отозвалась в вашей спине и в вашей тетради — подписывайтесь. Чтобы не пропустить другие тихие, но точные женские истории.