Игорь положил на стол пачку купюр и выдохнул. Громко, с облегчением. Будто разгрузил вагон, а не вернулся от друга.
— Занял. Пятнадцать тысяч — нормально для юбилея, да?
— он победно посмотрел на меня, потом на холодильник. Там висел мой список. — У тебя же там остались отпускные на мелкие траты? Вот и славно.
Чужие деньги
Я смотрела на эти деньги. Пятнадцать тысяч. Три красные бумажки.
Ровно столько, сколько не хватало, чтобы закрыть дыру в бюджете этого месяца.
Только Игорь принес их не для того, чтобы закрыть дыру.
— Игорь, — сказала я очень тихо.
Я всегда говорю тихо, когда мне неуютно.
— У меня не осталось отпускных. Мы заплатили за квартиру, за интернет и купили продукты. У меня в кошельке полторы тысячи до пятого числа.
Муж скривился. Это его стандартная реакция на цифры. Он считает так: если не называть сумму вслух, проблемы не существует.
— Ну ты же хозяйка, Вер. Поскреби по сусекам. Придумай что-нибудь. Не пойдем же мы к твоей матери с пустыми руками? Это юбилей, шестьдесят лет! Раз в жизни бывает. Не позорь меня перед родней.
Он отошел к крану и налил воды. Демонстративно не глядя мне в глаза.
— Игорь, Соне нужны ботинки, — я постучала пальцем по столу.
— Ты видел, в чем она ходит?
Мокрые носки
А я видела.
Полчаса назад Соня пришла из школы. Она тихо разулась в прихожей, стараясь не шуметь. Но я услышала этот сырой звук, когда она стягивала ботинок.
— Промочила? — спросила я, выглядывая из кухни.
Дочь спрятала ногу за ногу.
— Нет, мам. Просто вспотела.
— Соня.
— Ну правда! Они нормальные. Просто... ну, лужа глубокая была.
Я подошла и взяла ботинок. Он был тяжелым от влаги. Подошва у носка отходила. Но самое страшное было не это. Я сунула руку внутрь. Стелька стерта до картона, а в районе большого пальца кожа вытянулась бугром.
— Они тебе малы, — сказала я.
— Чуть-чуть, — Соня отвела глаза.
— Если ноготь коротко подстричь, то вообще нормально. Мам, не надо новые, у нас же сейчас... ну, юбилей у бабушки. Я потерплю.
Девять лет.
Ей всего девять, а она уже умеет «потерпеть». И знает, что праздник бабушки важнее её пальцев.
Я отправила её мыть ноги и греться. А сама села считать.
Зарплата Игоря — сорок восемь. Моя — сорок два. Ипотека, кружки, еда, проезд.
В остатке — ноль.
Форма школьная — 4500 (у старой рукава коротки).
Ботинки осенние, хотя бы на сезон — 3200.
Рюкзак (молния разошлась) — 2800.
Итого нужно десять с половиной тысяч. Прямо сейчас.
И тут на кухню вошел Игорь. С пятнадцатью тысячами.
«Снега еще нет»
— Сапоги? — переспросил муж, вытирая лицо полотенцем.
— Да ладно тебе нагнетать. Еще снега нет. Походит пока в кроссовках, ну или в старых. Не босая же. А юбилей — это святое. Ты хочешь, чтобы тетя Люба потом год обсуждала, что мы матери подарили набор полотенец?
— Я хочу, чтобы наш ребенок не поджимал пальцы при ходьбе, Игорь! Эти деньги... их отдавать придется. С чего?
— С зарплаты отдам! — он начал заводиться.
— Я занял у Вити, он не торопит. Что ты вечно ноешь? Я нашел деньги? Нашел. Решил вопрос? Решил. А ты вечно всем недовольна. «На что жить, на что жить...» Найдешь на что! Ты у меня экономная, я знаю. Заначка по-любому есть.
Он хлопнул меня по плечу — типа подбодрил. И ушел в комнату включать телевизор.
Я осталась одна.
На столе лежали чужие пятнадцать тысяч в красивом подарочном конверте. Рядом лежал калькулятор. И листок, где красной ручкой было обведено: «Ботинки — СРОЧНО».
Я взяла телефон. Открыла список контактов. Листала долго.
Ленка? У самой ремонт.
Мама? Смешно, ей на подарок и собираем.
Светка с работы?
— Свет, привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Слушай, неудобно жутко... Ты не могла бы до пятого перехватить тысяч пять?
— Вер, ты чего? — голос в трубке удивился.
— Мы ж сами ипотеку закрываем, сидим на гречке.
Я нажала отбой.
Посмотрела на конверт.
Если взять оттуда три тысячи на ботинки, останется двенадцать. Тоже приличная сумма для подарка.
Но Игорь уже всем растрепал, что мы дарим «пятнашку». Он гордился этим жестом. Он уже «купил» себе статус хорошего зятя. Если я вытащу хоть купюру — дома будет скандал. Не из-за денег, а из-за того, что я «подрываю его авторитет».
Я не тронула конверт.
Юбилей
В субботу мы поехали к маме.
Стол ломился. Оливье, холодец, пироги — мама старалась как в последний раз. Родни набилось человек пятнадцать. Тётя Люба в блестящем, дядя Паша с баяном, двоюродные сестры.
Когда дошла очередь до нас, Игорь встал первым. Он расправил плечи, поправил галстук. Я гладила этот галстук утром, пока он спал.
Муж протянул конверт с таким видом, будто вручает ключи от новой квартиры.
— Дорогая Анна Петровна! — голос у него был густой, бархатный.
— От нашей семьи. Чтобы вы ни в чем себе не отказывали. Мы с Верочкой решили: юбилей должен быть достойным!
Мама открыла конверт. Ахнула.
— Ой, Игорек... Вера... Да вы с ума сошли! Куда так много?
— Берите-берите, — широко улыбнулся Игорь.
— Для любимой тещи ничего не жалко!
Гости одобрительно загудели.
— Вот это зять! — громко сказала тетя Люба.
— Повезло Верке. Мой-то вечно копейки считает, а этот — орел! Кормилец!
Я сидела, вцепившись пальцами в край скатерти.
«Кормилец».
Я опустила глаза вниз.
Под столом, на перекладине стула, стояли ноги моей дочери. Соня была в праздничном платье и... в старых летних туфлях. Они были ей как раз, но на улице ноябрь. Мы бежали от такси до подъезда перебежками.
Я видела, как она поджимает озябшие пальцы в тонких колготках.
Рядом сидел Игорь. Сиял, принимал похвалы, подливал дяде Паше.
Он выглядел щедрым. Он выглядел успешным.
За чужой счет.
За счет тесных ботинок собственной дочери.
— Верочка, что ты не ешь? — мама подложила мне холодца.
— Смотри, какой муж у тебя золотой. Игорёк, давай тебе еще грибочков?
— Давай, тещенька! — он подмигнул мне.
— Вер, ты чего кислая? Праздник же!
Я улыбнулась. Знаете, есть такая улыбка, когда губы растягиваются, а глаза остаются стеклянными.
— Я не кислая, — сказала я.
— Я просто думаю.
— О чем? — спросил Игорь, накалывая гриб.
— О математике, — ответила я.
Но никто меня не услышал за звоном бокалов.
Решение
Домой вернулись поздно. Соня сразу уснула, свернувшись калачиком. Я потрогала её ноги — ледяные. Накрыла вторым одеялом.
Игорь ходил по квартире возбужденный. Довольный собой.
— Ну классно посидели, скажи? Мать твоя прям расцвела. Видела, как тетка Люба смотрела? Завидует!
Он плюхнулся на диван и закинул руки за голову.
— А ты боялась. «Денег нет, денег нет». Всё есть, если с умом подходить! Я ж говорил — выкрутимся. Витьке с зарплаты отдам. Ну, ужмемся немного в следующем месяце, не страшно. Зато как люди выступили!
Он закрыл глаза, улыбаясь своим мыслям.
Я стояла в дверях спальни и смотрела на него. На его расслабленное лицо, на сытую улыбку.
Он искренне не понимал.
Для него проблемы действительно не существовало. Жена найдет. Жена придумает. У жены есть какая-то мифическая «заначка», которая сама собой пополняется из воздуха.
Я молча прошла к шкафу.
Достала с верхней полки маленькую лаковую шкатулку. Открыла.
Там лежало немного. Мои единственные золотые сережки с английским замком — подарок Игоря на десять лет свадьбы. И тонкая цепочка. Два и восемь грамма. Мама подарила мне её на тридцать лет.
Я взвесила цепочку на ладони. Она текла сквозь пальцы, как золотая вода.
Игорь начал похрапывать на диване.
Я сжала золото в кулаке. Решение было холодным и твердым. Как металл.
Я больше не буду искать «заначку».
Я её нашла.
Семейная память
Утром, пока Игорь еще спал, я собралась. Тихо, чтобы не звякнуть замком, положила шкатулку в сумку.
На улице было серо. Ветер швырял в лицо колючую крупу. То ли дождь, то ли снег. Я шла быстро, глядя под ноги.
Пункт скупки находился в торговом центре. На первом этаже, между аптекой и ремонтом телефонов. Обычное окошко. Никаких решеток или подвальной сырости.
Девушка за стеклом равнодушно взвесила мою «семейную память».
— Цепочка — два и восемь грамма. Серьги... — она прищурилась на пробу.
— Общий вес пять с половиной. Оформляем?
Я кивнула.
Мне не было жалко. Честно.
Я ждала, что сердце ёкнет. Что нахлынут воспоминания: вот Игорь дарит коробочку, мы в ресторане, он говорит, что любит... Но ничего не ёкнуло. Была только сухая, деловая мысль. Этих сережек хватит на то, чтобы ноги моего ребенка остались сухими.
— Восемь тысяч четыреста рублей, — сказала девушка, отсчитывая купюры.
— Будете пересчитывать?
— Нет.
Я вышла из отдела. Руки были легкими. Голова пустая. Но дышать стало проще.
«Пальцы шевелятся!»
В детском магазине мы с Соней провели час.
Она сначала жалась к вешалкам и смотрела на ценники.
— Мам, это дорого. Давай те, что по акции, они всего на размер больше, с носком пойдет...
Я присела перед ней на корточки.
— Соня, мы берем то, что удобно. Точка. Мерь вот эти.
Она сунула ногу в ботинок. Натуральная кожа, толстая подошва, правильный супинатор. Не «на вырост», не «донашивать», а сейчас.
Соня встала и потопала. На лице расплылась такая блаженная улыбка, что у меня защипало в глазах.
— Мам, они мягкие! — шепнула она.
— И пальцы шевелятся!
Мы купили ботинки за три двести.
Потом — новую школьную форму за четыре пятьсот. Старая, с короткими рукавами, отправилась в пакет «для дачи».
На сдачу взяли набор цветных гелевых ручек, о которых она мечтала с сентября, и зашли в кафетерий за пирожным.
Домой мы шли медленно. Соня специально наступала в лужи новыми ботинками, проверяя их на прочность, и смеялась. Я смотрела на неё и понимала: я всё сделала правильно.
Золото на ушах не греет. А сухие ноги дочери — греют.
Заначка
Вечером пришел Игорь.
Он был в отличном настроении. Видимо, на работе кто-то еще раз похвалил его за щедрость на юбилее тещи.
В прихожей он споткнулся о коробку из-под обуви.
— Опа! — он поднял коробку, прочитал название бренда.
— Ничего себе. Это кому? Соньке?
Соня выбежала в коридор в новой форме.
— Пап, смотри! Ботинки новые! Мама купила!
Игорь перевел взгляд на меня. Я стояла в проеме кухни, вытирая чашку.
Его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке.
— Ну вот! — воскликнул он, разводя руками.
— А сколько было разговоров! «Денег нет, жить не на что...» Я же говорил, Вер! Я же знал, что у тебя есть заначка!
Он подошел и обнял меня за плечи. Я не отстранилась, но и не прижалась. Я стояла как деревянный столб.
— Ты у меня умница, — продолжал Игорь, не замечая моего холода.
— Просто любишь панику навести. А сама — хоп! — и нашла резервы. Вот видишь, как полезно иногда мужику настоять на своем. Если бы я тебя не подтолкнул, так бы и сидели, жались. А так — и тещу порадовали, и Соньку одели. Всё в семью!
Он потрепал Соню по голове:
— Носи, доча. Папка с мамкой о тебе заботятся.
Две семьи
Он ушел на кухню ужинать. Я слышала, как он гремит тарелками, включает телевизор, смеется над какой-то шуткой.
Я подошла к зеркалу в прихожей.
Отодвинула волосы.
Мочки ушей были пустыми. Дырочки от сережек казались маленькими точками. Шея без цепочки выглядела голой.
Игорь ничего не заметил.
Ни сейчас, когда обнимал. Ни за ужином. Он не заметит и завтра.
Для него я осталась прежней — удобной женой, у которой всегда есть волшебная тумбочка с деньгами.
Он доел и крикнул из кухни:
— Вер, чайку налей! И там пряники были, тащи.
Я пошла на кухню. Налила ему чай. Поставила пряники.
— Спасибо, хозяюшка, — сказал он, уткнувшись в телефон.
— Кстати, Вите долг я сказал через месяц отдам. Так что в этом месяце поэкономь там, ладно? Но ты у меня умеешь.
Я посмотрела на него. На человека, с которым прожила десять лет.
Он не был злодеем. Он не гулял, не распускал руки, работал. Он просто искренне верил, что проблемы решаются сами собой. Или за счет моего терпения.
— Да, Игорь, — сказала я спокойно.
— Я умею.
Я не стала говорить ему, что «заначки» больше нет.
Что золота больше нет.
И что нас, по сути, тоже больше нет.
Он занял деньги на показуху перед моей мамой. А я отдала свои последние украшения, чтобы закрыть его долг перед нашей дочерью.
Мы сидели за одним столом, в одной квартире. Но мне казалось, что мы живем в разных семьях.
В его семье всё легко и красиво. А в моей — считают копейки и продают подарки, чтобы ребенок не ходил в мокрых носках.
И, кажется, эти две семьи больше никогда не пересекутся.
***
А вы бы стали говорить правду в такой ситуации? Или тоже выбрали бы молчаливое решение?
А что было дальше с Верой? Мои мысли о её будущем в профиле.