Прогулка восемнадцатая, в которой я забрёл туда, куда не ходил много лет, и понял, что прошлое — это не то, что уходит, а то, что всегда ждёт за поворотом
Знаете, есть места, куда боишься возвращаться. Не потому что там страшно, а потому что там слишком много тебя — прежнего.
Я шёл по Чащобам и вдруг заметил тропинку. Совсем заросшую, почти невидную, но я её узнал сразу. Та самая, по которой я бегал мальчишкой. Которая вела в деревню, где прошло моё детство.
Я остановился. Сердце забилось чаще.
— Зачем тебе туда? — спросил я себя. — Там же никого нет. Все ушли давно. Дома развалились.
Но ноги уже сами свернули с тропы.
Деревня встретила меня тишиной.
Раньше здесь всегда было шумно. Мерилианцы — народ весёлый, у нас каждая поляна поёт, каждый дом смеётся. А теперь... теперь только ветер гулял между покосившихся стен, да где-то скрипела незакрытая ставня.
Я шёл по главной улице и узнавал каждый дом. Вот здесь жила тётушка Мира, которая пекла такие пироги, что они снились потом целый год. Вот дом старого Лина, который умел разговаривать с пчёлами. А вот... а вот наш дом.
Я остановился. Дверь была приоткрыта, крыльцо провалилось, на стенах вырос мох. Но я всё равно видел его таким, каким он был тогда — тёплым, светлым, пахнущим яблоками и мамиными сказками.
Я толкнул дверь. Она жалобно скрипнула и упала внутрь.
Внутри было пусто. Только старая печь стояла посередине, да на подоконнике валялась чья-то забытая игрушка. Я подошёл ближе. Игрушка была знакомая. Очень знакомая.
Деревянная лошадка. С кривыми ногами и отломанным ухом. Моя лошадка. Та, с которой я не расставался лет до пяти.
Я сел на пол, прямо в пыль, и взял её в руки. Такая маленькая, такая неуклюжая. И вдруг я вспомнил...
Я маленький, мне года четыре. Я сижу на этом самом полу, а папа рядом, и мы вместе вырезаем эту лошадку. У папы получается красиво, у меня — криво. Но папа говорит: «Ничего, сынок, кривое иногда лучше, потому что оно своё».
Я помню, как пахли стружки. Помню, как мама позвала ужинать, а я не хотел идти, потому что хотел доделать. Помню, как потом гордился этой лошадкой больше всех своих сокровищ.
А потом вырос. И забыл.
Я сидел в пыли, сжимал кривую лошадку и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от грусти — от чего-то другого. От встречи.
— Здравствуй, — сказал я себе маленькому. — Я пришёл.
И мне показалось, что где-то рядом засмеялся ребёнок. Или просто ветер. Не знаю.
Я обошёл весь дом. Заглянул в каждый угол, потрогал каждую стену. Под печкой нашёл старую монетку, которую когда-то потерял и очень плакал. На чердаке — коробку с моими первыми рисунками. Кривыми, смешными, но такими живыми.
Я сидел на чердаке и перебирал рисунки. Вот я нарисовал маму — она похожа на одуванчик. Вот папу — он похож на дерево. Вот нашу деревню — она у меня вся в цветах, хотя на самом деле была самой обычной.
И вдруг я понял. Я тогда, маленький, уже знал то, что забыл потом, став взрослым. Знал, что мир — это чудо. Что в каждой мелочи живёт волшебство. Что люди — это деревья и цветы, просто они забыли.
— Ты научил меня, — сказал я тому мальчику. — Спасибо тебе.
Я сложил рисунки обратно в коробку. Решил, что заберу их с собой. Пусть теперь путешествуют со мной.
Перед уходом я посидел на крыльце. Солнце садилось, и моя старая деревня купалась в золотом свете. И она уже не казалась мне заброшенной и мёртвой. Она казалась просто... спящей. Ждущей.
— Я вернусь, — пообещал я ей. — Буду приходить. Рассказывать, где побывал, что видел. А ты пока спи.
Я встал и пошёл обратно по заросшей тропинке. В руках у меня была коробка с рисунками, в кармане — старая монетка, а в сердце — что-то тёплое и очень важное.
То, что я когда-то потерял и наконец нашёл.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленькая кривая лошадка. Та самая. Я носил её с собой много лет, пока не вырос и не спрятал в старом доме. А она всё это время ждала. Ждала, когда я вернусь. Такие вещи всегда ждут. И ещё — коробка с рисунками. Теперь они будут путешествовать со мной. Чтобы тот маленький мальчик, которым я когда-то был, тоже видел мир.