Ветер в тот день дул не с севера, как обычно в феврале, а с востока. Гнилой, сырой, пробирающий до самой печенки. Он не морозил, а именно выстуживал, забираясь под старый подбитый овчиной бушлат и, казалось, ворошил там внутри старые, давно забытые обиды. Матвей Захарович остановился, опираясь на лыжную палку и прислушался. Тайга шумела. Верхушки вековых кедров, тяжелые от снега, скрипели, словно жаловались друг другу на бесконечную зиму 1996 года. Этот год вообще начался паскудно. Пенсию задерживали третий месяц, в Сельпо привозили только хлеб да спирт-рояль. А в деревне Кедровый Клин, что притулилась у самого края заповедника, из мужиков осталось дворов пять, не больше. Остальные либо спились, либо подались в город за длинным рублем, да так там и сгинули. Матвей вытер рукавицей нос, на котором застыла ледяная капля, и поправил лямку. Пусто сегодня. Два капканчика на зайца, поставленные еще позавчера, стояли нетронутые, лишь поземка замела их, сравняв с белым безмолвием.
- Ну и леший с вами! – прохрипел старик, и голос его прозвучал глухо, словно из бочки. Видать, у косых тоже забастовка. Он уже собрался разворачиваться к дому, когда ветер донес звук. Не вой, не лаянье, а странный и тоскливый скулёж, от которого по спине, несмотря на сырой холод, пробежала горячая волна. Так плачет не зверь. Так плачет живая душа, понявшая, что надежды больше нет. Матвей кряхтя развернул широкие охотничьи лыжи, и двинулся в сторону распадка, которой местные звали «Волчьей падью». Снег здесь был глубокий, рыхлый, лыжи проваливались, и каждый шаг отдавался тупой болью в правом колене. Память о лесоповале в молодости.
Звук повторился. Теперь ближе. Резкий металлический лязг, а за ним тишина. Матвей вышел на небольшую поляну, окруженную буреломом, и замер. Посреди белого и стоптанного кровавыми следами снега лежало тело. Крупное, темно-серое, почти черное на фоне сугробов. Зверь бился, пытаясь вырвать заднюю лапу из челюстей ржавого варварского капкана, какие ставили только браконьеры-новички, с зубьями на медведя.
- Эк, тебя угораздило, — выдохнул Матвей, подходя ближе.
Зверь, услышав человека, перестал биться. Он поднял голову, и старик невольно отшатнулся. Это был не волк. И не собака. Широкий лоб, мощная, как у волка шея, но уши висели чуть мягче, а в глазах... В желтых, полных боли и ненависти глазах не было той ледяной пустоты, какая бывает у дикого хищника. Там был разум. Волкособ. Ублю док, как звали таких в народе. Смесь, которую боялись и те, и другие. Волки их грызли, как чужаков, собаки их, как врагов.
- Тише, тише, серый. Матвей медленно снял ружье с плеча, но не для выстрела, чтобы упереть прикладом в снег. Я не добивать пришел, хотя, может, и стоило бы, чтоб не мучился. Зверь оскалился. Белые клыки, длинные и острые, блеснули угрозой. Но рык вышел слабым, булькающим. Снег вокруг капкана пропитался алым, и этот сладковатый густой запах крови бил в ноздри сильнее, чем морозный воздух. Лапа была раздроблена. Кость белая и страшная торчала наружу.
Матвей присел на корточки в двух шагах от зверя. Он видел, силы уходят. Еще час, может два, и холод сделает свое дело. Или придут те, кто поставил это железо. А капканы в этом распадке ставил только Степан Корчагин, новый хозяин местной лесопилки, возомнивший себя князьком тайги. Степан шкуры не жалел, он бил зверя ради забавы, а таких вот ублюдков ненавидел лютой ненавистью, считая их ошибкой природы.
- Ну что, будем договариваться? — спросил Матвей, глядя прямо в желтые глаза. Я тебя отпущу, ты тут сдохнешь. Оставлю, Степан придет шкуру спустит живьем. Выбор у тебя, брат, невелик, как в магазине нынче. Зверь не сводил с него взгляда. В этом взгляде читалось странное, почти человеческое смирение. Он перестал скалиться и положил тяжелую голову на передние лапы, тяжело с хрипом выдыхая пар. Матвей вздохнул, снял бушлат, оставшись в одном свитере грубой вязки. Мороз тут же вцепился в плечи, но старик не обращал внимания. Он набросил тяжелую овчину на голову зверя, лишая того возможности видеть и кусать. Тот дернулся, глухо зарычал под тканью, но сил сопротивляться уже не было. Матвей навалился всем весом на пружину капкана. Ржавое железо скрипело, не поддавалось. Старик стиснул зубы так, что заныли скулы.
- Давай, зараза, давай! – мысленно рычал он. Перед глазами поплыли красные круги. Ему шестьдесят восемь, сердце уже не то, что раньше, и доктор в райцентре строго-настрого запретил тяжести поднимать. Но сейчас там под бушлатом билась жизнь. А Матвей Захарович слишком много видел смертей за последние десять лет, чтобы допустить еще одну. Щелчок. Челюсти капкана неохотно, словно чья-то жадная пасть, разжались. Матвей отбросил железо в сторону и быстро, пока зверь не опомнился, стянул его передние и задние лапы ремнем от поняги. Потом осторожно снял бушлат. Зверь лежал неподвижно, только бока ходили ходуном. Он смотрел на человека уже без злобы, с мутным, угасающим удивлением.
- Сейчас, сейчас, – бормотал Матвей, расстилая на лыжах кусок брезента, который всегда носил с собой. Потерпи, болезный, до дома всего три версты. Он с трудом, надрывая спину, перевалил тяжелую, килограммов под пятьдесят, тушу на импровизированные волокуши. Запрягся сам, перекинув лямку через грудь, и потащил. Обратный путь показался вечностью. Лыжи вязли, груз тянул назад в ледяную бездну. Пот заливал глаза, разъедая кожу, а сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. Матвей шел, не чувствуя ног, на одной лишь упрямой злости. Злости на Степана с его капканами, на нищету, на старость. На то, что десять лет назад он так же вот не успел довести жену до больницы в распутицу. Тогда уазик застрял в грязи, и Анисия умерла у него на руках. Тихо, без жалоб. С тех пор он дал себе зарок. Если может кого вытащить, вытащит. Хоть черта лысого.
Деревня встретила его запахом угольного дыма и лаем собак. Кедровый клин вымирал красиво. В закатных лучах солнца покосившиеся избы с черными глазницами окон казались декорациями грустному фильму. Матвей тащил свою ношу по главной улице, не глядя по сторонам. Но не заметить его было нельзя. У колонки, гремя пустыми ведрами, стояла баба Нюра, местная сплетница и информбюро. Увидев Матвея, впряжённого в сани, на которых лежало что-то тёмное и страшное, она выронила ведро.
- Захарыч! – взвизгнула она, крестясь. Ты кого это приволок? Это ж волк! Свят, свят!
- Не волк это, Нюра! – буркнул Матвей, не останавливаясь. Собака. Просто крупная.
- Какая ж это собака? голосила Нюра, семеня следом, но боясь подойти ближе. Ты глянь на морду! Это ж зверюга лесная! Бешеный, поди! Матвей, ты в уме ли! Внук же едет!
Матвей споткнулся. Внук, точно. Телеграмму он получил неделю назад. Дочь писала скупо, экономя слова.
- Денег нет, работы нет, отправляю Антошку к тебе. Встречай четырнадцатого. Сегодня было четырнадцатое.
- Не твое дело, – огрызнулся он, сворачивая к своему двору. Иди, куда шла. Дом Матвея стоял на отшибе, у самого леса. Крепкий пятистенок, почерневший от времени, но не сдавшийся, как и его хозяин. Матвей пинком открыл калитку, затащил волокуши во двор и первым делом запер ворота на тяжелый засов. Только здесь, за высоким забором, он позволил себе выдохнуть. Зверь был без сознания. Матвей затащил его в сени, холодные, но безветренные, пахнущие сухими вениками и мышами. Зажег керосиновую лампу, электричество в деревне отключали еще в обед, для экономии, и принялся за дело. В прошлом ветеринар совхоза «Миллионера» Матвей помнил. Руки. Пальцы, узловатые, скрюченные артритом, вдруг обрели былую уверенность. Он вскипятил воду на печи, достал из старого фанерного чемоданчика иглу, шелковую нить, спирт и банку с мазью собственного приготовления – на живице и медвежьем сале.
- Ну, брат, будет больно, – предупредил он, протирая рану спиртом. Зверь дернулся, но не проснулся. Шкура на лапе была разорвана в лоскуты. Кость, к счастью, оказалась цела, только трещина. Матвей шил быстро, стягивая края раны. 3 Запах паленой шерсти, спирта и крови наполнил тесные сени. Когда последний узел был завязан, Матвей наложил лупки из бересты и туго забинтовал лапу чистой тряпицей.
- Жить будешь, — сказал он, вытирая окровавленные руки о штаны. Хромой, но живой. Зверь открыл глаза. В неверном свете лампы они казались двумя углями. Он не пытался встать, не рычал, просто смотрел. И в этом взгляде Матвей вдруг увидел такое глубокое стариковское понимание, что ему стало не по себе.
- Звать-то тебя как? – спросил старик, садясь на низенькую скамеечку. Шарик, тузик… Не подходит… Ты с Алтая поди пришёл, там волки крупные… Будешь, Алтай? Зверь чуть шевельнул ухом, словно соглашаясь.
В этот момент с улицы донёсся натужный рёв мотора. Старенький Пазик, единственный автобус, связывающий кедровый клин с Большим Миром, чихнул выхлопной трубой и затих где-то у сельсовета. Матвей встрепенулся. Взглянул на часы, старые командирские на запястье показывали шесть вечера. Опоздал автобус на два часа, как пить дать, в сугробах буксовал.
- Сиди тихо, – приказал он Алтаю, поднимаясь. Гости у нас. Он вышел на крыльцо. Вечер уже накрыл деревню синим одеялом. Мороз окреп, звёзды высыпали на небе, яркие и колючие, как битое стекло. От остановки к дому брела маленькая фигурка. Мальчишка тащил огромную, не по росту, спортивную сумку, то и дело поправляя. Он был одет в дутую китайскую куртку ядовито-зелёного цвета, которая смотрелась здесь, среди бревенчатых стен и сугробов, как инопланетный скафандр.
Маврей спустился с крыльца, чувствуя, как внутри ворочается неловкость. Он не видел внука пять лет. Последний раз Антошка был здесь еще дошкольником, гонял кур и боялся козу. Теперь перед ним стоял тощий подросток с испуганными глазами за толстыми стеклами очков.
- Здравствуй, деда, – тихо сказал мальчик, останавливаясь в трех шагах. Голос у него был ломкий, тихий.
- Здорово, коли не шутишь, – буркнул Матвей, забирая у него сумку. Чего пешком, не мог подождать? Я б на санях встретил.
- Да я думал, тут недалеко. Антон поёжился, пряча руки без варежек в карманы. Мама привет-то передавала. И вот… письмо… Он протянул конверт. Матвей сунул его в карман бушлаты, не читая.
- Потом… Ну, проходи в избу. Щи в печи, горячие. Они поднялись на крыльцо. Матвей открыл дверь в сене и тут же пожалел, что не запер Алтая в чулане. В углу на старой фуфайке приподнялся зверь. В полумраке он казался огромным. Услышав чужой запах, Алтай издал низкий утробный рык. Не угрозу, а предупреждение. Шерсть на загривке встала дыбом. Антошка застыл на пороге. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как мел. Очки запотели от тепла, идущего из избы, сделав его совершенно беспомощным.
- Деда! – прошептал он, пятясь назад к двери. Это… это кто? Матвей положил тяжелую ладонь на плечо внука, удерживая его.
- Это Алтай, спокойно сказал он, глядя на зверя. Он ранен. Мы его лечить будем. «
- Это же волк! – голос мальчика сорвался на визг. Мама говорила, здесь волки!
- Не волк – твердо отрезал Матвей. И не собака. Он сам по себе, как и мы с тобой теперь. Он подтолкнул оцепеневшего внука к двери в жилую комнату. Иди грейся, с ним я сам разберусь. Загнав внука в тепло, Матвей остался в сенях. Он присел перед зверем, который все еще настороженно смотрел на дверь, за которой скрылся чужак.
- Не рычи, – устало сказал Матвей. Это свой. Он тоже подбитый. Жизнью подбитый. Так что придется вам уживаться. Закон тайги, брат. В Буран все в одной норе спасаются. Алтай медленно опустил голову на лапы, но уши его остались чутко развернуты в сторону избы, где 13-летний городской мальчишка со страхом прислушивался каждому шороху за стеной, не зная, что эта страшная ночь станет началом его новой жизни.
Матвей задул лампу. Темнота в сенях стала густой и осязаемой. Пахло кровью, зверем и тревожным будущим, которое уже стояло на пороге, переминаясь с ноги на ногу в кирзовых сапогах.
Утро в избе Матвея Захаровича начиналось не с будильника, а с тяжёлого шаркающего звука. Дед растапливал печь. Антошка лежал под горой стёганых одеял, зажмурившись, и слушал. Звякнула заслонка. Чиркнула спичка. Загудело пламя, пожирая бересту. В нос ударил запах дыма. Сладкий, тревожный, совсем не такой, как в городе, где пахло бензином и сыростью подъездов. Антошка боялся открыть глаза. Ему казалось, что если он пошевелится, то вчерашний кошмар станет реальностью. Ледяные сени, огромный зверь с желтыми глазами и этот запах. Запах дикой и первобытной опасности.
- Вставай, студент! — голос деда прозвучал над самым ухом, заставив мальчика вздрогнуть. Солнце уже высоко. Горшок не ждет! Матвей сдернул с внука верхнее одеяло. В избе было зябко, за ночь выстудило. Антошка поёжился, натягивая свитер поверх пижамы.
- Деда, а он там? – шёпотом спросил он, кивая на дверь в сени. Матвей, уже возившийся в умывальниках, хмыкнул в густую с проседью бороду.
- Кто? Леший? Домовой? Или зверь твой ночной? – он плеснул ледяной водой в лицо, отфыркиваясь. Там, где ж ему быть? Лапа перебита, не уйдёт. Одевайся, давай завтракать. Завтрак был спартанским. Вареная картошка в мундире, соленые огурцы и ламоть черного хлеба, густо посыпанной солью. Антошка ковырял вилкой картофелину, поглядывая на двери.
- Ешь, — приказал Матвей, сам отправляя в рот целиком небольшую луковицу. В тайге силы нужны, это тебе не сникерсы жевать.
- Я не ем лук, — тихо сказал Антон.
- Жизнь заставит, и кору грызть будешь, — отрезал дед. Ты теперь не в гостях, ты дома, понял? Слово дома резало слух. Дома у Антона была мама, которая плакала по ночам на кухне, считая копейки. Был телевизор с мультиками по выходным. Была школа, где его дразнили ботаником за очки. А здесь? Здесь был только этот суровый старик и страшный зверь за стеной. После завтрака Матвей надел свой неизменный бушлат.
- Я до сельпо, хлеба взять пока не разобрали. А ты… Он порылся в кармане и достал большой амбарный ключ. Сиди тихо. Если залает, не бойся, он привязан. Воды ему в миску плесни через порог, если осмелеешь. Но близко не подходи, понял? Антошка кивнул, чувствуя, как холодеет ладони. Остаться одному с волком?
- Понял, выдавил он. Матвей ушел, заперев ворота снаружи на засов. Антошка остался в тишине. Дом скрипел, вздыхал, словно живой. За окном сияло солнце. Яркое, слепящее, от которого снег искрился так, что больно было смотреть. Мальчик подошел к двери в сене, приложил ухо. Тишина. Может, умер? Или сбежал? Любопытство боролось со страхом. Антон осторожно на цыпочках отодвинул щеколду. Дверь скрипнула предательски громко. В щель пахнуло холодом и тем самым звериным духом. В полумраке сеней на куче тряпья лежал Алтай. Он не спал. Его голова была поднята, уши стояли торчком. Желтые глаза впились в лицо мальчика. Зверь не рычал. Он просто смотрел. Внимательно, изучающе. Словно сканировал. Антон замер. Ему казалось, что волк видит его насквозь. Видит его страх, его слабость, его очки, его дрожащие коленки.
- Ты... ты пить хочешь? – прошептал Антон. Голос предательски дрогнул. Алтай чуть наклонил голову на бок. Он не понимал слов, но интонацию уловил. В ней не было угрозы. Была только растерянность щенка, отбившегося от стаи. Антон, стараясь не делать резких движений, взял с лавки ковш с водой. Руки тряслись, вода расплёскивалась на пол. Он сделал шаг вперёд. Зверь напрягся. Верхняя губа чуть приподнялась, обнажив клык. - Не бойся, – быстро сказал мальчик, отступая на шаг. Я… я только воды. Он поставил ковш на пол, и длинной палкой, которой дед мешал пойло свиньям, подтолкнул его к морде зверя. Алтай посмотрел на ковш, потом на мальчика. Медленно, не сводя с него глаз, он потянулся к воде и начал лакать. Громко, жадно. Антон выдохнул. Он стоял и смотрел, как мощные челюсти работают, как розовый язык мелькает в воде. Вблизи зверь был еще страшнее и... красивее. Шерсть у него была густая, с серебристым отливом на холке. А на груди – белое пятно, похожее на галстук. Вдруг Алтай перестал пить. Он резко повернул голову к двери на улицу. Шерсть на загривке встала дыбом, из горла вырвался низкий вибрирующий рык. Снаружи послышался шум мотора. Не автобуса. Этот звук был мощнее, ниже, агрессивнее. Джип. Антон метнулся к окну в избе. К воротам подъехал черный, забрызганный грязью чероки. Из него вывалился грузный мужик в камуфляже и ондатровой шапке. Это был Степан Корчагин. Степан пнул калитку, заперто.
- Матвей! – заорал он так, что казалось стекла задребезжали. Открывай, старый хрыч! Знаю, что ты дома! Антон вжался в стену. Деда не было. Что делать? Степан снова ударил ворота кулаком. Я видел твои следы, Матвей! Кровавые следы от волчьей пади. Ты кого притащил? Волка моего спер из капкана. Антон зажал рот рукой. Значит, дед украл волка? У этого страшного человека? Не выйдешь, ворота снесу, ревел Степан. В сенях Алтай забился, пытаясь встать. Цепь, которой Матвей приковала его к столбу, звякнула. Скулёж перешел в яростный лай. Не собачий, а волчий. С хрипотцой и воем. Степан за воротами затих, прислушался.
- Ага, – донеслось до Антона. Голос стал тише, зловеще. Значит, живой. И голос подает. Ну, Матвей, погоди. Я тебе устрою гринпис. Джип взревел, развернулся, подняв тучу снежной пыли, и уехал. Антон сполз по стене на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на дверь в сени. Там за тонкой перегородкой бушевал зверь, чувствуя врага. И Антон вдруг понял. Этот зверь боится того человека так же сильно, как и он сам. Вечером, когда Матвей вернулся, Антон всё ему рассказал. Дед слушал молча, разламывая хлеб. Лицо его потемнело, морщины стали глубже.
- Приезжал, значит, бармалей. Нюх у него, как у ищейки.
- Деда, он сказал, что это его волк, – тихо произнес Антон. Что ты его украл. Матвей стукнул кулаком по 6 столу так, что подпрыгнула солонка.
- Его? Тайга ничья, Антошка. Тайга божья. А Степан возомнил, что купил ее вместе с лесопилкой. Капканы он ставит. Живодер. Он встал, прошелся по избе, скрипя половицами. Не бойся, внук. Не отдам я ему Алтая. Не на того напал. Я в сорок третьем фрицев не боялся. А этого барыгу и подавно не испугаюсь. Он взял с полки банку с мазью. Пошли, поможешь перевязку делать.
- Я? Антон отшатнулся. Деда, он рычит, он кусается.
- Не укусит, отрезал Матвей. Он чует, кто с добром, а кто с камнем. Ты ему воды давал?
- Давал.
- Ну вот, значит, познакомились. Держи фонарь, светить будешь. А то глаза у меня к вечеру совсем худые. В сенях было холодно. Матвей присел перед Алтаем, который лежал тихо, вылизывая больную лапу.
- Ну здорово, бродяга, – ласково сказал старик. Давай глянем, что там у нас. Алтай позволил размотать бинты. Рана выглядела страшно, опухшая, красная, с сукровицей. Антон зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. - Свети, не отворачивайся, – прикрикнул дед. Мужик ты или кисейная барышня? Смотри! Вот это жизнь! Она, брат, через боль идет. Всегда! Антон заставил себя открыть глаза. Он смотрел, как дед ловко промывает рану, как мажет вонючей мазью, как зверь мелко дрожит, но терпит. И вдруг Алтай поднял голову и посмотрел прямо на мальчика. В его взгляде не было угрозы, была мольба. Помоги, читалось в этих желтых глазах. Антон невольно протянул руку. Ему захотелось погладить этот жесткий, взъерошенный загривок, успокоить.
- Не сейчас, остановил его Матвей. Рано, пусть привыкнет. Но ты молодец, не сдрейфил.
На следующий день началась оттепель. С крыш закапало, снег стал серым и тяжелым. Матвей слег. Старые раны, потревоженные походом за волком и нервотрепкой со Степаном, дали о себе знать. У него поднялась температура, он кашлял так, что стены тряслись.
- Деда, тебе врача надо! Антон метался по избе, не зная, что делать.
- Какой врач? – хрипел Матвей. Фельдшер в райцентре. Скорая сюда не поедет, бензина нет. Травы завари, вон в мешочке, зверобой и душица, и Алтая покорми. Антон замер с кружкой в руке.
- Покормить? Самому?
- А кому ж ещё? Матвей закрыл глаза, проваливаясь в забытие. Я не встану, а зверь голодный. Там в ведре обрезки мясные. Свари кашу. Антону пришлось стать взрослым за один час. Он неумело разжег печь, обжег палец, но сварил жидкую похлебку из пшена и мясных обрезков. В сене он заходил, как на эшафот. Кастрюля в руках дрожала. Алтай, услышав шаги, поднял голову. Он был голоден. Очень.
- На, ешь, – прошептал Антон, ставя миску как можно дальше от себя, но ближе к зверю. Алтай понюхал воздух, потом, припадая на больную лапу, подполз к миске. Он ел быстро, давясь, глотая горячее варево. Антон смотрел на него и вдруг почувствовал странное тепло в груди. Он кормил хищника. Он, очкарик Антон, которого в школе толкали в коридорах, сейчас был единственным, от кого зависела жизнь этого мощного, опасного существа. Когда миска опустела, Алтай не зарычал. Он сел и, глядя на мальчика, тихонько, едва слышно стукнул хвостом по полу. Антон улыбнулся. Первый раз за все время в этой деревне.
- Ты… ты хороший, — сказал он. Ты не злой, ты просто… ничей. Он осмелел. Достал из кармана кусок сахара, припас для себя, но решил поделиться. - Хочешь? Он протянул руку. Алтай замер. Ноздри его затрепетали. Сахар пах сладко, незнакомо. Зверь вытянул шею. Его влажный, холодный нос коснулся ладони мальчика. Шашавый язык осторожно слизнул белый кубик. В этот момент дверь сени распахнулась. На пороге стоял Матвей, держась за косяк, бледный в накинутом на плечи тулупе.
- Гляди-ка! прохрипел он, и в глазах его мелькнуло удивление пополам с гордостью. Принял. Принял тебя, стервец! Алтай, увидев хозяина, радостно тявкнул. Совсем по-собачьи. - Ну, Антошка! – Матвей сполз по стене на лавку, тяжело дыша. Теперь вы одной крови. Стая! а стая своих не бросает.
Март в тот год выдался обманчивым, как цыганка на вокзале. Днём солнце жарило так, что с крыш срывались тяжёлые, напитанные водой пласты снега, с грохотом разбиваясь о землю. А ночами мороз снова сковывал лужи ледяной коркой, превращая деревню в каток. В избе Матвея Захаровича пахло не пирогами, а болезнью. Тяжёлый, кислый дух, распаренных трав и человеческой немощи. Старик сдавал. Три дня он метался в жару, то проваливаясь в черный липкий сон, то вскакивая и требуя ружье, потому что немцы к переправе подходят. Антон сидел на табурете у кровати, сжимая в руках эмалированную кружку с остывшим отваром чабреца. Ему было страшно. Страшно не так, как в первую ночь от воя волка, а иначе – тягучим, безнадежным страхом одиночества. Если дед умрет, он останется один посреди этой бесконечной тайги, в доме, который завалило снегом по самые окна, с диким зверем в сенях.
- Деда, попей! – просил он, поднося кружку к потрескавшимся губам старика. Матвей открывал мутные, затянутые пеленой глаза.
- Анисья, шептал он, глядя сквозь внука. Ты, что ли? А я думал, не дождусь.
- Это я, Антон, – мальчик глотал слезы, которые жгли горло. Деда, ну, пожалуйста. Старик делал глоток, закатывал глаза и снова откидывался на подушки. Дыхание его было хриплым, свистящим, словно внутри грудной клетки перекатывались сухие еловые шишки. Антон встал, чувствуя, как ноют колени. За эти три дня он повзрослел лет на пять. Ему пришлось научиться колоть дрова, сначала неумело, едва не оттяпав себе ногу, потом увереннее, сжав зубы от злости на тяжелые березовые чурки. Он таскал воду из колодца, обрывая руки, выносил ведро, топил печь, которая капризничала и дымила, если не открыть вьюшку вовремя. Но самое главное, он стал хозяином для Алтая. Зверь чувствовал беду. В те моменты, когда Матвей начинал стонать особенно громко, из сеней доносился ответный звук – тихий, тоскливый скулёж. Алтай не спал. Он слушал, как угасает жизнь того, кто вытащил его из капкана.
Антон взял миску с остатками вчерашней каши, накинул куртку и вышел в сени. Здесь было холодно, изо рта шел пар. Но этот холод теперь казался Антону родным, честным.
- Привет, – тихо сказал он, прикрывая за собой дверь. Алтай лежал на своем месте, вытянув перебинтованную лапу. Увидев мальчика, он не вскочил, но уши его дернулись, приветствуя. Антон подошел ближе, сел на корточки прямо на грязный пол. - Плохо, деду, — пожаловался он зверю, как единственному другу. Горит весь. Я не знаю, что делать, Алтай. Лекарств нет, только травы эти горькие. Зверь поднял голову. Его жёлтые глаза смотрели умно, пронзительно. Он подполз ближе. Шорох шкуры по дереву прозвучал громко в тишине сеней. И положил тяжёлую морду Антону на колено. Мальчик замер. Это было впервые. Раньше Алтай только брал еду и лизал руки, но такой близости не позволял. Теперь же он сам искал тепла. Антон осторожно запустил пальцы в густую жесткую шерсть за ушами волкособа. Она пахла псиной, хвоей и чем-то еще, диким лесным ветром.
- Ты ведь не уйдешь? – спросил Антон, глядя в янтарные глаза. Если дед, если его не станет, ты меня не бросишь? Алтай вздохнул глубоко, по-человечески, и прикрыл глаза, доверяя. На четвертый день оттепель взяла свое. Солнце ударило в окна с такой силой, что пыль в лучах заплясала золотым роем. С крыши закапало весело, часто, словно кто-то отстукивал дробь. Кап, кап, кап. Матвею стало легче. Жар спал, оставив после себя слабость и испарину. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как внук гремит ухватом у печи.
- Антошка! – позвал он. Голос был слабым, как шелест сухой травы, но разум вернулся. Мальчик выронил ухват.
- Деда! Очнулся! Он подбежал к кровати, лицо его сияло. Матвей попытался улыбнуться, но губы лишь дёрнулись. Он оглядел внука. Осунулся парень, очки перекошены, на пальцах ссадины, под ногтями сажа.
- Живой я, внучек, живой! – прошептал Матвей. Воды дай! Напившись, он кивнул на дверь. - Как там, квартирант?
- Ест, — с гордостью ответил Антон. Я ему перевязку делал вчера. Сам. Он рычал сначала, больно было, там присохло всё. Но я отмочил марганцовкой. Матвей с уважением посмотрел на щуплую фигурку внука.
- Сам говоришь? Ну, значит, принял он тебя. Волкособ-зверь серьёзный, он абы кому раны не доверит. Помоги встать, гляну.
- Лежи, деда, куда тебе вставать?
- Помоги, говорю, не могу лежать, спина затекла, смерть ждать устал. Опираясь на плечо внука, Матвей, шатаясь, дошел до двери. Открыл. Алтай не лежал. Он стоял. Неуверенно, дрожа всем телом, опираясь на три здоровые лапы и чуть касаясь пола забинтованной четвертой, зверь стоял посреди сеней. Увидев людей, он не упал, а лишь шире расставил передние лапы, удерживая равновесие.
- Эк ты! – выдохнул Матвей, и глаза его увлажнились. Встал, бродяга! Встал! Алтай тихо тявкнул и сделал крошечный шаткий шажок навстречу. - Видишь, Антошка? – Матвей сжал плечо внука своей костлявой рукой. Встать – это полдела. Главное – шаг сделать. Запомни это. Жизнь тебя бить будет, в грязь валять, как меня в девяносто первом, когда сберкнижка сгорела. А ты вставай и иди. Хоть на трёх ногах, хоть ползком. Антон смотрел на зверя и чувствовал, как внутри у него самого расправляется какая-то пружина, сжатая годами школьных обид и маминых слёз. Он вдруг понял. Он больше не боится. Ни темноты, ни леса, ни этого сурового деда. Он – часть этой силы. Часть стаи.
Вечером, когда стемнело, в дверь постучали. Не кулаком, как Степан, а вежливо, но настойчиво. Матвей, сидевший у печи. Вставать он уже мог, но сил на долгие хождения не было. Напрягся. Рука сама потянула с кочерге.
- Кто там? – крикнул Антон, подходя к двери.
- Свои! ответил глухой прокуренный голос. Михалыч, я почтальон. Открывай, Захарыч, пенсию принес. И газеты за прошлый месяц. Антон глянул на деда. Тот кивнул.
Михалыч! Маленький сухонький мужичок в огромной кроличьей шапке, ввалился в избу вместе с клубами пара.
- Ух, морозит к ночи, а днём весна, затараторил он, скидывая валенки. Живой Захарыч, а то в деревне болтают, помирать собрался. Нюрка трепала, что у тебя тут черти водятся, выть по ночам стали. Он покосился на дверь в сени, но промолчал. Выложил на стол мятые купюры, миллионы, которые теперь ничего не стоили, и пару буханок городского хлеба, который привозил по заказу.
- Спасибо, Михалыч. Матвей сгрёб деньги, не считая. Чай будешь?
- Некогда, – почтальон замялся, теребя шапку. Я чего зашёл-то? Предупредить. Степан Корчагин в районе был. Охотинспектора привёз. Завтра с утра, говорят, облаву делать будут. В избе повисла тишина. Слышно было только, как трещит в печи полено, да тикают ходики на стене.
- На кого облаву? – тихо спросил Матвей. Известно на кого. На волков. Степан говорит, развелось их, скотину пугают. А сам, Михалыч понизил голос, сам хвастался у магазина, что есть у него на примете один подранок, который у него из-под носа ушел. Шкуру, говорит, на стену повешу. Принципиально. Антон почувствовал, как холодеют ноги. Он посмотрел на деда. Матвей сидел неподвижно, глядя на огонь в печи. Лицо его закаменело, превратившись в маску из морщин и жесткой щетины.
- Понял тебя, Михалыч, сказал он ровно. Спасибо, что сказал.
- Ты это не дури, Захарыч. Почтальон попятился к двери. Степан – мужик дурной, у него и милиция прикормлена. Если найдут зверя, беда будет, и тебе, и внуку. Когда дверь за почтальоном закрылась, Матвей медленно поднялся.
- Слышал? – спросил он, не оборачиваясь.
- Слышал – ответил Антон.
- Значит, кончилась наша оттепель. Старик подошёл к окну, за которым сияла полная равнодушная луна. Завтра придут. Не инспектора, так сам Степан с дружками. Им закон не писан, они теперь сами закон.
- Деда, что делать будем? Голос Антона дрогнул, но не от страха, а от решимости. Спрячем? В подпол?
- Найдут. У Степана лайки натасканы, они дух за версту чуют. Да и не усидит Алтай в подполе, выть начнёт. Матвей повернулся к внуку. Свети лампы, его глаза горел той же решимостью, что и у зверя в сенях.
- Уходить надо, Антошка. В тайгу. На дальнюю заимку. Там места глухие, болота вокруг. На снегоходах не пройдут. А пешком Степан ленив топать.
- А ты, — ахнул мальчик, — ты же еле ходишь.
- Дойду, — отрезал Матвей. На лыжах дойду. Тут недалеко, верст десять по прямой. Если сейчас выйдем, к рассвету будем.
- Сейчас? Ночью?
- А чего ждать? Утром они здесь будут. Собирайся. Теплое бери, свитера два надень, валенки, что на печи сохнут. Хлеб, спички, соль. Ружье я возьму. Антон метнулся собирать вещи. Руки тряслись, но он заставлял себя действовать четко, как учил дед. Спички, целлофан, чтобы не промокли. Нож на пояс. Фонарик. Через час они стояли в сенях, одетые как полярники. Матвей проверил, как сидят лыжи у внука, поправил шапку.
- Ну, брат Алтай, — сказал он зверю, который уже стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя сборы. Прогулка нам предстоит долгая, сдюжишь? Алтай тихо рыкнул и лизнул руку Антона, которая сжимала поводок, прочную веревку. Они вышли в ночь. Луна заливала деревню мертвенным серебряным светом. Снег под лыжами хрустел громко, предательски. Матвей первым скользнул в тень забора, направляясь к лесу. Антон за ним. Алтай, прихрамывая, но стараясь не отставать, бежал рядом с мальчиком, то и дело оглядываясь на тёмный дом, который был их убежищем, но перестал быть крепостью. Как только они скрылись за первыми елями, со стороны деревни донёсся лай собак. Степановы псы почуяли неладное.
- Ходу, – прохрипел Матвей, налегая на палки. Ходу, родные. Вот теперь кончилось, – начиналась гонка. Лес ночью был не просто тёмным. Он был живым существом, огромным и равнодушным. Деревья, днем казавшиеся знакомыми березами да елями, в лунном свете превратились в черных великанов, стоящих плечом к плечу, перешептывающихся скрипучими голосами. Они шли уже три часа. Матвей Захарович шел первым, прокладывая лыжню. Его спина в старом бушлате то появлялась, то исчезала в тенях, как маятник. Влево, вправо, влево, вправо. Дышал дед тяжело, с присвистом, выталкивая из себя воздух клубами пара, который тут же оседал инием на воротнике. Антон шел следом. Лыжи у него были широкие, охотничьи, но ноги с непривычки разъезжались, а крепления – простые кожаные петли – натерли валенки так, что казалось, будто он ступает по битому стеклу. Но жаловаться было нельзя. Он видел, как Алтай, хромая на трех лапах, упрямо ползет по сугробам сбоку от лыжни, проваливаясь по брюхо, но не отставая ни на шаг. Если зверь с перебитой костью может идти, то ему, Антону, стыдно даже пискнуть.
- Деда! тихо позвал мальчик, когда Матвей в очередной раз споткнулся о скрытый под снегом корень. Давай передохнем. Ты же упадешь сейчас. Старик остановился, опираясь на палки всем весом. Его трясло. Болезнь не ушла, она просто затаилась, выжидая момент, чтобы ударить в спину.
- Нельзя, Антошка! – прохрипел он, не оборачиваясь. Слышишь? Антон стянул шапку с одного уха. Тишина. Только кровь стучит в висках, да ветер гудит в верхушках сосен.
- Ничего не слышу.
- Вот и плохо. Тайга затихла. Значит, чужой идет. Зверь бы затаился, птица бы вспорхнула. А тут пустота. Мертво. Матвей достал из за пазухи фляжку, сделал глоток, скривился от горечи спирта, настоянного на корнях.
- Степан не дурак, – продолжил он, вытирая губы рукавом. Он знает, куда я податься могу. На дальнюю заимку дорога одна, через чёртов лок. Если он на Буране поедет, то крюк сделает, но нас отрежет.
- На чём? – не понял Антон.
- На снегоходе. У него японский, Ямаха, зверь-машина. По насту идёт, как по асфальту. Словно в подтверждении его слов, далеко позади, со стороны деревни донёсся звук. Низкое, назойливое жужжание, похожее на полёт огромного шмеля. Оно то нарастало, то затихало, теряясь в складках местности. Алтай, лежавший на снегу и лизавший больную лапу, вдруг скинул голову. Его уши повернулись назад, как локаторы. Он глухо зарычал, и шерсть на холке встала с жёстким гребнем.
- Слышит? – кивнул Матвей. Ближе они, чем я думал. Вставай, внук, не время рассиживаться. И снова. Шаг. Скольжение. Шаг. Лыжи скрипели. Шух, шух. Этот ритм гипнотизировал, отуплял. Антон перестал чувствовать холод, перестал чувствовать страх. Осталась только усталость. Свинцовая, тяжелая, наревающая мышцы болью. Ему казалось, что он не человек, а механизм. Заводная игрушка, которую кто-то завел и пустил в бесконечную белую пустыню. Вдруг лес раступился. Перед ними открылся широкий, заваленный буреломом овраг. Чертов лог. Внизу, под толстым слоем снега, угадывалось русло замерзшего ручья. Склоны были крутые, поросшие колючим кустарником.
- Снимай лыжи, – скомандовал Матвей. Тут пешком надо, иначе ноги переломаем. Они начали спуск. Снег здесь был другой, рыхлый, глубокий. Антон проваливался по пояс, барахтался, хватаясь за ветки, которые хлестали по лицу. Очки запотели, он сдёрнул их, сунул в карман, и мир сразу стал размытым, нечётким. Алтай скулил. Ему спускаться было труднее всего. На трёх лапах он терял равновесие, скатывался, рычал от боли, когда ушибленная лапа задевала за наст.
- Давай, миленький, давай! – шептал Антон, подхватывая зверя под живот, помогая, подталкивая. Шерсть волка была мокрая от пота и снега. От него пахло страхом и диким напряжением. В какой-то момент Алтай, не удержавшись, поехал вниз, увлекая мальчика за собой. Они скатились в самый низ, в сугроб у русла, сплетясь в кучу малу из рук, лап и снежной пыли. Антон лежал, глядя в чёрное небо, где среди туч металась луна. Алтай, тяжело дыша, ткнулся мокрым носом ему в щёку.
- Живой? – голос деда сверху звучал тревожно.
- Живой!» – крикнул Антон, выбираясь из сугроба. И тут свет полоснул по верхушкам деревьев на том берегу оврага. Яркий голубоватый луч прожектора прорезал тьму, выхватив из нее стволы сосен, как белые кости. Рев мотора стал оглушительным.
- Ложись!» – рявкнул Матвей, падая в снег рядом с ними. Сверху по краю оврага пронеслись тени. Два снегохода. Они шли быстро, поднимая тучи снежной пыли. Свет фар шарил по кустам, по склонам, но до дна оврага, где затаились беглецы, не доставал. Антон вжался лицом в снег, обняв Алтая за шею. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас пробьет грудную клетку и выдаст их. Зверь дрожал мелкой дрожью, но молчал, словно понимая, один звук и смерть.
- Видишь? – прошипел кто-то наверху. Голос был искажен расстоянием и шумом мотора, но Антон узнал эти интонации. Степан. Следы старые, замело все, – ответил другой голос, моложе и тоньше.
- Может, они через болото пошли?
- Куда там через болото? Старик еле дышит. Здесь они, чую. Гляди в оба. Луч прожектора скользнул по склону оврага, остановившись в метре от головы Матвея. Старик замер, слившись с сугробом. Его белый маск-халат, сшитый ещё из советских простыней, был идеальной защитой.
- Пусто, Степан Игнатьевич. Поехали к заимке, там перехватим. Моторы взревели, и снегоходы рванули дальше, оставляя в воздухе запах сгоревшего бензина. Чужеродный, ядовитый запах цивилизации, ворвавшийся в древний покой леса. Когда гул стих, Матвей медленно поднял голову.
- Пронесло, — выдохнул он. — Но теперь они впереди нас, отрезали путь.
— Что делать, деда? — Антон надел очки, пытаясь рассмотреть лицо старика. Матвей сидел на снегу, потирая грудь. Лицо его было серым, даже в темноте видно. — К заимке напрямую нельзя, там засада будет. Придется в обход, через змеиную горку. Это крюк верст в пять и подъем крутой.
- Сможешь? – с сомнением спросил Антон.
- А у меня выбор есть, усмехнулся Матвей, но улыбка вышла кривой, мученической. Либо дойдем, либо замерзнем. Третьего не дано. Вставай, внук! Алтай, подъем! Подъем по другому склону оврага стал адом. Снег здесь подтаял днем, а ночью схватился ледяной коркой. Лыжи скользили назад. Приходилось идти елочкой, выворачивая ноги, или вовсе снимать их и ползти, цепляясь руками за корни. Алтай выбился из сил. Он скулил на каждом шаге, и этот звук рвал душу Антону.
- Я помогу, я понесу! Мальчик попытался подхватить пятидесятикилограммового зверя, но сам рухнул в снег под его тяжестью.
- Не дури! – осадил его Матвей. Он сам дойдет. Злость его держит, и тебя злость должна держать. Разозлись, Антон. Разозлись на Степана, на холод, на меня старого. Злость, она греет лучше печки. И Антон разозлился. Впервые в жизни он почувствовал не обиду, а ярость. Ярость на то, что какой-то богатый дядька может гонять их по лесу, как зайцев. Ярость на то, что у Алтая болит лапа. Ярость на то, что мир несправедлив. Эта ярость придала сил. Он полз, тащил за собой лыжи, подталкивал волка, шептал злые и колючие слова. И они двигались. Метр за метром, вверх, к черному небу. К рассвету они вышли на гребень змеиной горки. Здесь, наверху, ветер был таким, что сбивал с ног. Он выл, как голодная стая, швыряя в лица горсти ледяной крупы. Небо на востоке посерело, наливаясь тяжелой свинцовой синевой. Солнца не было. Вместо него надвигалась туча. Огромная черная стена, ползущая с севера. Матвей остановился, опираясь на ствол поваленной сосны. Он кашлял так, что, казалось, сейчас выплюнет легкие. На снегу оставались красные пятна.
- Деда, кровь! – испугался Антон.
- Ерунда! – сосуд лопнул. Отмахнулся старик, вытирая рот рукавицей. - Гляди туда! Он указал палкой вниз долину. Там, среди моря тайги, стояла маленькая точка. Избушка. Дальняя заимка. До нее было рукой подать, может, километр спуска. Но между ними и спасительным теплом, прямо на просеке, стояли два черных пятна. Снегоходы. Степан ждал их. - Он знал, – прошептал Матвей. «Знал про Змеиную горку. Хитрый бес.
- И что теперь? – у Антона опустились руки. Столько мучений, столько боли. И все зря. Матвей посмотрел на тучу, которая уже накрыла половину неба, пожирая остатки света.
- А теперь, внучок, у нас один союзник остался. Тот, которого даже Степан боится.
- Кто?
- Буран, гляди, как заходит. Через полчаса здесь света белого не видно будет. Не сги. В такую погоду хозяин собаку не выгонит, а Степан себя побережет, в избу спрячется или в палатку. А мы? А мы, Матвей поправил шапку, надвигая ее на брови, мы пойдем сквозь него, рискнем. Если повезет, проскочим под носом у него, пока он водку пьет да греется. А не повезет, ну, значит, судьба такая. Алтай, стоявший рядом, вдруг поднял морду к ветру и завыл. Тихо, протяжно, в унисон с надвигающейся бурей. Это была песня не жалобы, а вызова. Матвей перекрестился закоченевшей рукой.
- С Богом! Держись за мой пояс, Антон! И веревку с Алтая не спускай! Если разлетимся в Пурге, не найдемся уже до весны! Первые порывы настоящего шторма ударили им спины, подталкивая к обрыву, навстречу неизвестности. Мир исчез! Остался только вой. Протяжный, утробный вой ветра, в котором тонули крики, мысли и даже страх. Буран обрушился на Змеиную горку не стеной, а лавиной. Снег перестал падать сверху. Он летел параллельно земле, жесткий, как наждак, сдирая кожу с лица, забиваясь в нос, в рот, ослепляя мгновенно и беспощадно. Матвей Захарович шел на ощупь. Лыжи он снял. На таком ветру они стали бы парусами, уносящими в пропасть. Он полз, проваливаясь по пояс, держась одной рукой за веревку, привязанную к поясу внука, а другой за стволы деревьев, которые стонали и гнулись под напором стихии, словно живые существа под пыткой.
- Держись! – кричал он, но ветер срывал слова с губ и уносил их прочь. Не отставай! Антон не отвечал. Он был там, сзади, на другом конце веревки. Маленький невесомый комок в огромной куртке, которую раздувало пузырем. Мальчик уже не чувствовал ног. Холод пробрался под одежду, липкими пальцами сжал сердце, вытягивая тепло и волю. Он переставлял ноги механически, как автомат. Левая, правая, упасть, встать. Рядом, черной тенью в белом мареве, двигался Алтай. Зверь шел страшно. Он не мог бежать на трех лапах по глубокому снегу, поэтому прыгал. Короткими судорожными рывками, каждый раз припадая на грудь и снова вскидываясь. Бинт на его лапе размотался, волочился следом грязной лентой. На снегу оставались алые капли, которые тут же заметало. Но он не скулил. Он скалился на ветер, прижав уши, и упрямо толкал мальчика боком, когда тот начинал заваливаться в сугроб. Они спускались в долину, прямо в пасть к зверю похуже бурана. Внизу, в ложбине, где стояла дальняя заимка, ветер крутил снежные вихры, создавая призрачные фигуры, танцующие вокруг темного пятна избы. Окна были темны. Степан, видать, берег генератор. Но у крыльца, мигая габаритным огнём, стоял снегоход. Матвей остановился в десяти шагах от избы, привалившись к старой сосне. Дыхание разрывало лёгкие. Кровь стучала в висках молотом.
- Пришли! – прохрипел он. Внук живой? Антон выполз из сугроба рядом. Очки он потерял где-то на склоне и теперь щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь ледяную круговерть.
- Живой! – едва слышно выдохнул он. И тут дверь резьбы распахнулась. На пороге возникла фигура. Огромная, в меховой шапке, с карабином в руках. Ветер рванул полушубок Степана, но тот стоял крепко, широко расставив ноги, как хозяин, встречающий незваных гостей.
- А я ждал! Его голос перекрыл даже вой бури. Он шагнул с крыльца, наводя ствол на Матвея. Знал, что приползёте! Куда ж вам деться, крысам тыловым? Матвей выпрямился. Сил не было, но гордость, старая, въевшаяся в кости гордость сибиряка, не дала ему согнуться.
- Убери оружие, Степан! – крикнул он, загораживая собой внука и зверя. Пацан замерзает! Пусти в избу! Степан рассмеялся. Смех этот был страшнее ветра. Лающий, злой.
- В избу? Мою избу! – он сплюнул на снег. А ты меня спрашивал, когда моего волка крал? Когда капканы мои снимал? Нет, Захарыч, закон тайги, помнишь? Кто сильнее, тот и прав. Он перевёл ствол чуть ниже, туда, где у ног Матвея сжался в комок Алтай.
- Отдай зверя и валите на все четыре стороны. Дойдёте до деревни, свечку поставите. Не дойдёте, волки доедят.
- Не отдам! – крикнул Антон. Мальчик вдруг выскочил из-за спины деда. Маленький, дрожащий, без очков, с побелевшим от мороза лицом, он раскинул руки, закрывая с собой огромного пса. - Только попробуй! – визнул он срывающимся голосом. Ты… ты фашист! Степан опешил. Дуло карабина дрогнуло.
- Ишь ты!» – процедил он щурясь от снега. Герой выискался. Щенок! А ну, брысь!
- Стреляй, Степан! – рявкнул Матвей делая шаг вперед. В меня стреляй! В ребенка не смей! Бог все видит!
- Бога здесь нет! – заорал Степан, теряя терпение. Здесь я бог! Считаю до трех! Раз! Ветер завыл с новой силой, словно сама природа возмутилась этими словами. Старая сухая лиственница, стоявшая на краю оврага прямо над ними, застонала. Ее корни, подмытые весенними ручьями и расшатанной бурей, не выдержали. Раздался треск. Сухой, оглушительный, похожий на выстрел пушки. Два! – крикнул Степан, не слыша угрозы.
- Берегись! Матвей успел только толкнуть внука в сторону. Огромный ствол, тяжелый, как чугунная башня, рухнул вниз. Он ударил не по людям, а по краю снежного карниза, на котором они стояли. Земля дрогнула. Снежная шапка, державшаяся на честном слове, сорвалась.
- А-а-а! Антон не успел опомниться. Пласт снега ушел у него из-под ног, увлекая мальчика вниз, в черный зев оврага, на дне которого под тонким льдом бурлил незамерзающий ключ.
- Антошка! – крик Матвея, потонув в грохоте обвала. Мальчик исчез в белой пелине. Слышно было только, как с треском ломается лед внизу и плещет вода. Степан застыл. Карабин выпал из его рук сугроб. Он стоял, глядя на пустой край обрыва, и лицо его, только что красное от злости, стало серым, как пепел.
- Я… я не хотел… – пробормотал он, пятясь. Страх, липкий животный, сковал его. Он, хозяин жизни, испугался. Испугался ответственности, смерти, тюрьмы. Ноги сами понесли его назад, к снегоходу, к спасению. Матвей бросился к обрыву.
- Внук! Он упал на колени, вглядываясь в бездну. Антошка! Снизу никто не отвечал, только шумела вода и выл ветер. Матвей попытался встать, чтобы спуститься, но сердце, измученное болезнью и гонкой, дало сбой. Острая кинжальная боль пронзила грудь, в глазах потемнело. Он повалился на бок, хватая ртом воздух, как рыба на льду.
- Помоги, – прошептал он в пустоту. Кто-нибудь. Степан уже заводил снегоход, он не слышал. Или не хотел слышать. И тогда тень метнулась мимо упавшего старика. Алтай. Хромой, измученный зверь не смотрел на убегающего врага. Он не смотрел на умирающего хозяина. Он смотрел вниз, туда, где под снегом и ледяной водой исчез щенок стаи. Волкособ не раздумывал. Инстинкт самосохранения, который велит дикому зверю бежать от опасности, молчал. Говорил другой закон. Древний, как сама кровь. Закон долга. Алтай оттолкнулся здоровыми лапами и прыгнул. Полет в снежной мгле был коротким. Зверь рухнул сугроб на дне врага, пробил его собой, ударился о камни, но тут же вскочил. Вода в ключе была ледяной, обжигающей. Она бурлила вокруг черной полыньи, куда провалился мальчик. Антона затягивала под лед. Его куртка намокла, стала тяжелой, как свинец. Он бился, глотая грязную воду пополам со снегом. Пальцы скользили по кромке льда, ломая ее.
- Мама! – булькнул он, уходя с головой. Темнота сомкнулась над ним. Холод сковал легкие. И вдруг рывок. Острые клыки сомкнулись не на горле, а на воротнике куртки. Сильно, до хруста ткани. Алтай уперся лапами в дно. Скользкое, илистое. Он рычал, но теперь это был рык усилия, рык битвы со смертью. Вода заливала ему морду, течение сбивало с ног. Больная лапа горела огнем, словно ее снова сунули в капкан. Но он держал. Мышцы на шее зверя вздулись буграми. Он тянул. Тянул упрямо, зло, шаг за шагом, пятясь назад, на берег. Наверху у избы стих рев снегохода. Степан не уехал. Мотор заглох. Он стоял на краю обрыва, глядя вниз. Буран на секунду стих, словно давая ему увидеть то, что произошло. Он видел, как хромой ублюдок, которого он хотел пристрелить, лежит, обнимая лапами полумертвого мальчишку, согревая его своим теплом. Видел, как зверь поднимает голову и смотрит вверх. Желтые глаза горели во тьме. В них не было торжества. В них был приговор. Степан медленно опустил руки. Карабин, так и не выстреливший, показался ему вдруг нестерпимо тяжелым и грязным куском железа. Внутри него, в той части души, которую он считал давно замерзшей, что-то треснуло. Так же громко, как та лиственница.
- Живые! – прошептал он, и голос его дрогнул. Господи! Живые! Матвей, лежавший в снегу, с трудом приподнял голову. Боль в груди отступала, сменяясь тупой тяжестью. Он видел, как Степан, бросив снегоход, кубарем скатывается вниз в овраг. Не убивать. Спасать. Степан скатился на дно оврага, сбивая ноги в кровь о жёсткий наст, теряя шапку, матерясь сквозь зубы, но не останавливаясь. Он упал на колени рядом с Антоном и Алтаем. Его грубые, привыкшие держать приклад руки, задрожали, касаясь мокрой куртки мальчика. Алтай, лежавший пластом на снегу, глухо зарычал. Он был истощён, шерсть слиплась от ледяной воды. но он приподнял голову, скаля зубы. Он не пускал чужака к щенку.
- Тихо, тихо, зверюга! – прохрипел Степан, не глядя на волка, а ощупывая-щупывая шею Антона. Я помочь, я не трону. Антон был синий. Губы его тряслись, зубы выбивали дробь, глаза закатились. Замерзнет ведь! – рявкнул Степан, и в этом крике уже не было хозяйской спеси, только животный страх за чужую жизнь. В избу надо! Срочно! Он подхватил мальчика на руки, легко как пушинку. Алтай дернулся, пытаясь стать и преградить путь, но задние лапы подогнулись, и он рухнул мордой в снег, тяжело со свистом втягивая воздух. И ты давай, не подыхай тут, – бросил Степан через плечо. Ползи, хромой, ползи, если жить хочешь. Он попер вверх по склону, утопая в сугробах, хрипя, срывая ногти, но таща свою ношу к спасительному теплу. Наверху, у края обрыва, лежал Матвей. Он пытался встать, цепляясь руками за корни, но сердце сжало грудь стальным обручем. Увидев Степана с внуком на руках, старик обмяк, уткнувшись лбом в холодный снег.
- Живой, – прошептал он. Слава тебе. В зимовье было жарко. Буржуйка, раскаленная до красна дровами, которой Степан швырял в топку не глядя, гудела, как реактивный двигатель. Пахла паленой шерстью, спиртом и мокрой одеждой. Антон лежал на нарах, укутанный в овчинный тулуп Степана и старое одеяло Матвея. Он уже не дрожал, провалился в тяжелый спасительный сон. Степан сидел на чербаке у печи, глядя на свои руки. Они были черными от сажи и тряслись так, что он не мог свернуть самокрутку. Табак сыпался на пол. Матвей, бледный как полотно, полулежал в углу, прихлебывая горячий чай из железной кружки.
- Ну что, Степан Игнатьич? Тихо сказал он, и голос его в тишине прозвучал как выстрел. Добивать будешь? Или полицию вызовешь? Степан вздрогнул. Он смял бумажку с табаком в кулаке и швырнул в печь.
- Заткнись, Захарыч, – буркнул он, не поднимая глаз. Не до тебя сейчас. В углу у самой двери лежал Алтай. Он сам дополз до избы, оставляя за собой кровавый след. Теперь он спал, дергая лапами во сне, словно все еще бежал или плыл. Его бок тяжело вздымался. Степан покосился на зверя. Потом встал, подошел к рюкзаку, достал банку тушенки. Вскрыл ножом, грубо, с хрустом жести, и молча поставил перед носом волка. Матвей смотрел на это, не веря своим глазам.
- Ты чего это, Степан? – спросил он осторожно. Отравить решил.
- Жрать он хочет, огрызнулся тот, возвращаясь к печи. Герой, мать его. Он помолчал, глядя на огонь. Лицо его, освещенное багровыми цветами пламени, казалось вырубленным из камня. Но в глазах, глубоко посаженных, колючих, что-то надломилось. Льдина треснула. Я ведь видел, как он прыгнул — вдруг заговорил Степан, словно сам собой. Не думал даже, просто пошел. А я, я стоял. С карабином. Человек, царь природы. Тьфу! Он сплюнул на пол, в сердцах. Зверь он, Захарыч, дикий, опасный. Но души в нем больше, чем во мне оказалось. Я ведь... Я ведь чуть пацана не угробил. Из-за принципа своего гнилого. Матвей кивнул. Он понимал. Сейчас в этой тесной, занесенной снегом избушке происходит суд. Страшный суд совести, который Степан вершил над самим собой.
- И что теперь? – спросил старик. Степан тяжело поднялся. Подошел к своему карабину, стоявшему у входа. Взял его в руки. Матвей напрягся, рука потянулась к ножу на поясе. Но Степан лишь щелкнул затвором, вынимая патрон, и сунул его в карман.
- Ничего, — глухо сказал он. Нету волка. Ушел он. Не нашел я никого. Следы замело. Буран был. А пацан... Пацан в полынью провалился. Я его вытащил. Так в протоколе и напишу. Он посмотрел на Матвея долгим тяжелым взглядом. А ты, старый, молчи и внуку накажи. Если кто узнает, я откажусь. Мне проблемы не нужны.
- Спасибо, Степа, — выдохнул Матвей, впервые за много лет назвав врага по имени без отчества.
- Не за что, — буркнул тот, натягивая шапку.
Утром на снегоходе вас вывезу, а зверь? Пусть сам уходит. Как оклемается, пусть валит. Лес большой. Он вышел в ночь, хлопнув дверью. Горе стихало. Ветер уже не выл, а только жалобно скулил в трубе, словно прося прощения за то, что натворил. Весна в том году пришла стремительно, как будто хотела загладить вину зимы. Снег осёл, стал наздреватым, грязным. На проталинах, там, где солнце припекало сильнее всего, полезли первые робкие стрелки-черемши. Матвей Захарович сидел на крыльце своего дома, щурясь на солнце. Он сильно сдал после той ночи. Ходил теперь с палочкой, дышал тяжело, но глаза его оставались ясными. Рядом на ступеньке сидел Антон. Он тоже изменился. Исчезла детская припухлость щек, взгляд стал тверже, спокойнее. Очки он починил синей изолентой, новой оправы в деревне было не сыскать. А во дворе, у будки, лежал Алтай. Он поправился. Рана на лапе затянулась, оставив лишь широкий безволосый шрам. Он уже не хромал, бегал быстро, легко перемахивая через забор. Но цепь... цепи больше не было.
- Пора, Антошка, — сказал Матвей, раскуривая трубку. Снег сходит. Волчья свадьба прошла, но стая еще примет. Он теперь сильный. Антон молчал. Он знал, что этот день настанет. Знал, что нельзя держать лесного зверя на дворе, как баллонку. Соседи косились, куры перестали нестись от одного его запаха. Да и Степан хоть и сдержал слово, поглядывал хмуро, проезжая мимо.
- Я понимаю, деда, – тихо сказал мальчик. Но как? Как ему объяснить?
- А не надо объяснять. Он сам всё знает. Открой ворота. Антон встал, ноги были ватными. Он подошёл к Алтаю. Зверь поднялся, виляя хвостом, ткнулся мокрым носом в ладонь.
- Ну что, брат? Антон присел, обнял мощную шею, зарылся лицом в густую, пахнущую весной шерсть. Спасибо тебе за все. За то, что живой. Алтай лизнул его в щеку, шершаво, горячо. Потом посмотрел на лес, который стеной стоял за забором. Темный, манящий, полный запахов и звуков. Антон встал и распахнул ворота настеж.
- Иди, — сказал он, сглатывая комок в горле. Иди, Алтай, домой. Зверь не двинулся. Он смотрел то на мальчика, то на лес. В его желтых глазах читалось сомнение. Он привык. Привык к миске с кашей, к теплым рукам, к голосу человека.
- Иди! – крикнул Матвей с крыльца. Не рви душу, Серый! Уходи! Алтай сделал шаг к воротам. Оглянулся. Потом еще шаг. И вдруг сорвался. Он побежал не рысцой, мощным стелющимся галопом. Серый рощерк на фоне тающего снега. Он летел к лесу, как стрела, выпущенная из лука. На опушке он остановился последний раз. Повернулся к дому, задрав голову и издал короткий прощальный вой. Не тоскливый, а торжествующий.
- Я помню, я вернусь, – пел этот звук. А потом он исчез, словно растворился в тенях елей. Антон стоял у ворот, пока у него не замерзли руки. Он не плакал. Мужчины не плачут, когда провожают друзей. Они гордятся. Двадцать лет спустя. 2016 год. Черный джип Тойота медленно, переваливаясь на ухабах, въехал в умирающую деревню Кедровый Клин. Дома здесь покосились, многие крыши провалились внутрь, огороды заросли крапивой в человеческий рост. Машина остановилась у крайнего дома. Забор сгнил и упал, но сам сруб стоял крепко, почерневший, но не сдавшийся времени. Из машины вышел высокий мужчина в очках. У него была легкая седина на висках и уверенные движения человека, привыкшего принимать решения.
Антон Матвеевич Захаров, главный хирург областной больницы. Он подошел к калитке, которая держалась на одной петле. Снял перчатки. Провел ладонью по шершавому дереву. Здесь ничего не изменилось. Те же березы, тот же запах прелой листвы. Только тишина была другой. Мертвой, пустой. Антон прошел на старое кладбище за деревней. Там под сенью огромного кедра стоял железный крест с табличкой, Захаров Матвей Захарович. От 1928 до 1999. Он положил на могилу букет-гвоздик.
- Привет, деда, — сказал он тихо. Я приехал. У меня сын родился. Матвеем назвали. Ветер прошумел в ветвях, словно отвечая. Антон постоял молча, вспоминая ту зиму, ту бурю и тот вкус ледяной воды во рту. Вспоминая тепло, исходившее от зверя в холодной избе. Он уже собирался уходить, когда краем глаза заметил движение на опушке леса. Там в тени деревьев стоял зверь. Крупный, мощный волк с седой холкой. Он был стар, очень стар для дикого зверя, но стоял прямо, гордо. Рядом с ним крутились два молодых волчонка, играя и покусывая друг друга. Антон замер. Сердце пропустило удар.
- Не может быть! Волки столько не живут. Алтай ушел двадцать лет назад. Это не он. Это его кровь. Его правнук. Волк смотрел на человека. Спокойно. Без страха. В его желтых глазах Антон увидел тот же взгляд. Мудрый. Понимающий. Почти человеческий. Мужчина медленно поднял руку в приветственном жесте.
- Здравствуй, – прошептал он. Спасибо, что помнишь. Волк чуть склонил голову, затем тихо рыкнул, призывая волчат. Развернулся и неспешно, с достоинством хозяина тайги, ушел в чащу. Антон смотрел ему вслед, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Закон тайги прост. Добро не умирает. Оно уходит в лес, чтобы вернуться в детях, во внуках, в шелесте ветра и в памяти тех, кто умеет помнить. Оно живет, пока бьется хоть одно сердце, способное на благодарность.
И пока стоит этот лес, хранящий свои тайны, история о мальчике и волке не закончится. Она просто станет легендой. Иногда звери оказываются человечнее людей, а люди – дичи зверей. Но истинная сила не в клыках и не в ружье, а в способности прощать и помнить добро. Жизнь – это бумеранг. Что запустишь в тайгу, то к тебе и вернется.
Друзья, тронула ли вас история Матвея, Антона и Верного Алтая? Верите ли вы, что добро всегда возвращается? Напишите в комментариях, случались ли в вашей жизни встречи, которые меняли всё. Если рассказ заставил ваше сердце биться чаще, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Мы готовим для вас новые и ещё более пронзительные истории о судьбах людей. До встречи!