Он убил её из ревности. Спрятался в доме её отца, солгав. Корсиканцы осадили замок. И тогда гангстер, привыкший платить за всё деньгами, столкнулся с законом, который не подкупить: законом гостеприимства. Но есть закон сильнее — закон крови.
Глава пятая. Осада
Рассвет пришёл серый и мокрый. Дождь стучал по каменным плитам двора и стенам замка, стекал по бойницам, превращал ров в бурлящий поток. Жан-Поль лежал в постели, прислушиваясь к звукам дома: скрип половиц, шёпот, тяжёлые шаги Анри. Никто не входил к нему. Никто не спрашивал о «девушке из деревни». Селин принесла ему бульон и сделал новую перевязку — молча, не глядя в глаза. Её молчание было страшнее упрёков.
Он уходил из дома на пляж, когда ещё было темно, а потом — снова вернулся. Он прощался с Амели, прощался с самим собой, заметал следы своего преступления... Но об этом — позже.
К полудню дождь прекратился. Жан-Поль встал, несмотря на боль в боку. Спустился в зал. Анри сидел у камина, чистил ружьё — старый дробовик с инкрустацией из кости. Настоящую сицилианскую лупару.
— Корсиканцы вернутся, — сказал он, не глядя на Жан-Поля. — Они не оставят тебя.
— Я знаю.
— Ты рассказал им, где я живу?
— Нет.
— Тогда как они нашли тебя здесь?
Жан-Поль промолчал. Потому что знал ответ: Пьер Леклер, рыбак-контрабандист, друг Анри, был на побегушках у корсиканцев. Он продал информацию за мешок табака и ящик коньяка. Но говорить об этом было нельзя. Не сейчас.
— Не знаю, — соврал он.
Анри поднял глаза. Взгляд его был тяжёлым, как гранитная плита.
— В этом доме не любят ложь. Но гость имеет право на тайну. Пока.
В этот момент снаружи раздался грохот. Не гром — выстрел. Потом второй. Третий. Пули зарикошетили по стенам толщиной в полметра.
Анри вскочил.
— К бойницам! Луи, Тьерри — дробовики! Селин — в подвал с детьми!
Жан-Поль бросился к окну. У ворот стояли три машины — уже знакомая «Симка», «Панар» и грузовик. Из них высыпались люди — восемь, десять, двенадцать. Все в тёмном, с пистолетами, винтовками, автоматами. Впереди — высокий мужчина с лицом, как будто состоящим из одних шрамов: Джин Дже Колонна собственной персоной, глава корсиканской организованной преступной организации — его личный враг, враг семьи Гамбино.
— Тартиньян! — заорал он, направляя ствол в ворота фермы-замка. — Выходи, трус! Мы знаем, что ты здесь!
Анри подошёл к бойнице, вскинул лупару — мощное оружие сицилианских пастухов, представляющее собой обрез охотничьего ружья, заряженного картечью. На коротких дистанциях и вдобавок — при стрельбе из-за укрытия — лупара намного превосходила автоматическое оружие. Картечь разлеталась по всему двору фермы-замка, и могла поразить не одного противника.
— Это частная собственность! Уходите!, — крикнул Анри.
Корсиканец рассмеялся — хрипло, зловеще.
— Старик, мы не уйдём, пока не получим того, за кем пришли. Отдай парижского крысёныша — и мы оставим тебя и твоих в живых.
— В этом доме действует закон гостеприимства! Гость под моей защитой!
— Твой закон? — Корсиканец плюнул на землю. — У нас есть закон сильнее — вендетта!
Он махнул рукой. Раздалась очередь из автомата. Пули впились в каменную стену, выбивая искры.
Анри выстрелил из бойницы. Один корсиканец упал замертво, и в разных концах дворика вскрикнули и заматерились ещё несколько хриплых голосов. Остальные корсиканцы залегли за машинами.
Картечь сделала своё дело.
Началась осада.
Часы тянулись медленно, как смола. Корсиканцы стреляли по стенам, пытались выбить пулями дверь. Братья Марен отстреливались из бойниц — метко, экономно. Преимущество было на их стороне: они палили из бойниц средневекового замка, выдерживающего в своё время ещё и не такие осады.
В пятнадцатом веке гарнизон в дюжину человек дома Маренов, точнее, в то время, когда это был действительно замок, и им владели бароны де Марены, — отбил двенадцатидневную осаду другого нормандского барона, причём, осаждали твердыню около ста бойцов, в том числе — пять рыцарей.
Только каким-то чудом пуля от винтовки или автомата могла залететь в узкую бойницу, и нападавшие могли рассчитывать лишь на то, что сумеют высадить дверь дома, однако пространство площадки у окованной железом массивной двери из дуба — отлично простреливалось с трёх сторон.
Жан-Поль сидел в подвале, сжимая пистолет, вместе с Селин и младшими детьми. Марен сказал ему, что с его пистолетом делать у бойниц нечего, но в случае успешного штурма и проникновения бандитов в дом, он рассчитывает на то, что парижанин защитит его семью.
Жан-Поль с горечью думал, что Анри просто ему не доверяет...
К вечеру осада усилилась. Корсиканцы подожгли сарай. Огонь перекинулся на яблоневый сад. Небо над замком стало багровым.
В осаде наступила передышка. Корсиканцы перевязывали своих раненых, а семейство Маренов — воспользовалось перерывом для того, чтобы перекусить.
Анри Марен отнёс жене и младшим в подвал сэндвичи с холодной свининой и графинчик сидра, и позвал Жан-Поля наверх.
Когда он поднялся, старшие сыновья Маренов расположились за столом и уплетали куски мяса и кровяную колбасу, кромсая их нормандскими кинжалами — ронделями, а их отец сидел в кресле и пил прямо из горлышка бутылки кальвадос, откусывая куски от головки сыра, который он держал в другой руке.
Его лупара лежала поперёк колен. Жан-Поль удивился, что нормандец пользуется архаичным, традиционным оружием сицилианцев. Он подумал, не был ли связан Анри Марен в молодости с мафией, учитывая то, что именно его дом ему посоветовали в качестве возможного укрытия.
Жан-Поль не выдержал. Подошёл к Анри, и жестом отказался от предложенного ему кальвадоса.
— Я должен признаться.
— В чём?
— Ту девушку… которую убили…
Анри напрягся.
— Что о ней?
— Это я… я убил её. И она — не просто девушка из деревни. Амели... Я убил Амели.
Тишина. Только треск огня за окном и крики чаек. Анри Марен застыл в кресле с поднесённой к губам бутылкой кальвадоса.
Он был уверен, что его дочь снова уехала к подруге в Курсёль-сюр-Мер, как она часто делала. Он знал, что на пляже в тот вечер была перестрелка — по крови на песке. Знал, что был убит Жак-Морис, влюблённый в его дочь. Думал, что он тоже попал под пули корсиканских мафиози. И что именно это стало причиной отъезда Амели.
Он не знал, что тело девушки лежит похороненным под толстым слоем песка. Уже перед рассветом Жан-Поль взял из сарая Маренов лопату и закопал свою мертвую возлюбленную, а затем — разровнял песчаный курган и придал ему естественную поверхность.
Тело девушки он завернул в одеяла, и запрятал его на такую глубину, чтобы его не отыскали полицейские собаки. Полицейское расследование ещё даже не началось. Глава местной полиции в чине капитана был откровенным трусом и бюрократом. Вместо того, чтобы рыть носом землю он, услышав о мафиозных разборках, лишь написал рапорт в Кан, столицу департамента Кальвадос, и ждал указаний.
Он даже не пришёл к Маренам и не снял показания с Жан-Поля. Лишь заявился на пляж и составил протокол, зафиксировав следы крови и описав положение тела убитого аккордеониста. Да что там, он даже половину гильз не собрал! Стал ждать бригаду криминалистов из Кана.
Этот продажный и трусливый коп даже не заявился на стрельбу в усадьбе Маренов. Наверное, лишь настрочил ещё один рапорт...
Что испытал Жан-Поль, глядя на то, как песок падает на лицо его любимой? Ничего. Абсолютно ничего. Ноль. Как будто бы он смотрел кино со своим участием.
Его психоз на пляже, после двойного убийства — сменился абсолютной апатией и равнодушием. Жан-Поль был как живой мертвец из модных в этом сезоне фильмов про зомби...
Анри медленно повернулся. Его лицо было неподвижным — как маска. Но в глазах бушевал ураган.
— Повтори.
— Я убил Амели. Из ревности. Она говорила с Жаком-Морисом… я выстрелил… она умерла у меня на руках…
Анри поднял лупару. Направил на Жан-Поля.
— Ты убил мою дочь.
— Да.
— Ты лгал мне. Спал под моей крышей. Ел мой хлеб. Пил мой сидр. И всё это время…
— Я раскаиваюсь. Я…
— Слова! — заорал Анри, расплёскивая кальвадос. Бутылка упала на пол.
— Пустые слова парижского щёголя! Ты думаешь, раскаяние вернёт её? Ты думаешь, слёзы смоют кровь?
Он передёрнул затвор. Щёлкнул курок.
Жан-Поль закрыл глаза. Ждал выстрела.
Но выстрела не последовало.
Анри опустил ружьё. Его руки дрожали. Он смотрел на Жан-Поля — и в его глазах читалась не ненависть, а мука. Мука выбора.
— Закон гостеприимства… — прошептал он. — Семь веков наш род живёт по этому закону. Гость — священен. Даже если он враг. Даже если он убийца. Мы не выдаём и не убиваем гостей. Никогда.
Он сделал шаг к Жан-Полю. Ещё один.
— Но закон крови… он старше. Он в наших костях. В крови. Он требует мести. Требует твоей смерти.
Он поднял ружьё снова. Но рука не слушалась.
— Я должен убить тебя. Как отец. Как мужчина. Как нормандец.
Слёзы катились по его щекам.
— Но я принял тебя как гостя. И клятва гостеприимства… она сильнее боли. Сильнее смерти дочери.
Он опустил ружьё окончательно.
— Я не убью тебя сегодня. Но завтра… завтра закон вендетты вступит в силу. Сегодня ты — гость. Завтра — враг.
Жан-Поль упал на колени. Плакал — беззвучно, судорожно.
— Прости… прости меня…
— Слова, — сказал Анри тихо. — Всё те же пустые слова.
Но он не убил его. Потому что был нормандцем. А нормандцы чтут клятву выше жизни.
Своей и чужой.
Глава шестая. Бегство и расплата
Ночью Анри собрал сыновей. Луи и Тьерри вышли из замка через потайной ход подо рвом — древний тоннель, использовавшийся ещё в Столетнюю войну. Они обошли корсиканцев с тыла. Убили троих — тихо, ножами. Четвёртый успел выстрелить — пуля ранила Тьерри в плечо. Но Луи добил его из дробовика.
К рассвету осада была снята. Корсиканцы бежали, оставив машины и оружие. Уехали в одном фургоне, забрав с собой лишь раненых. Анри стоял у ворот, глядя на тела врагов. Его лицо было каменным.
— Пьер Леклер ждёт тебя на берегу, — сказал он Жан-Полю. — Его шхуна «Морская Ласточка» у причала. Он вывезет тебя в Англию. Через Ла-Манш. Я не знаю, почему не убил тебя. Это всё история... Семь веков Маренов... Наша репутация. Клятва. Закон... Но я не могу защитить тебя от гнева моих сыновей. Молодёжь нынче забыла старые законы. Тьери и Луи — отомстят за сестру...
— А вы?
— Мы останемся. Хоронить дочь.
— Я вернусь. Заглажу вину…
— Слова, — оборвал его Анри. — Больше не произноси слов.
Жан-Поль ушёл. Спустился к морю. Пьер Леклер — коренастый мужчина с обветренным лицом моряка и руками, покрытыми шрамами, — ждал у шхуны.
— Садись, — буркнул он. — Ветер попутный.
Жан-Поль знал, что это именно Леклер выдал его корсиканцам. Но он также знал, что гнев Марена сейчас страшнее для контрабандиста, чем угроза с Корсики. Продажный Пьер Леклер — тоже не выдаст гостя Маренов.
Они отплыли в тумане. Шхуна качалась на волнах, как колыбель. Шли под парусами, выкрашенными в чёрный цвет, чтобы они сливались с ночным небом и морем. У «Морской Ласточки» был мотор, но Деклер использовать его редко. Контрабанда по морю — ремесло, требующее тишины и невидимости.
Жан-Поль лежал на палубе, глядя на удаляющийся берег Нормандии. В кармане — фотография Амели, которую он взял со стола в её комнате. На обороте она написала ему: «Слова должны быть делом». Он тогда посмеялся. Теперь плакал.
У берегов Англии их настиг катер береговой охраны. Прожектор выхватил шхуну из темноты. Крики на английском. Приказ остановиться.
Пьер выхватил пистолет.
— Ложись! — крикнул он Жан-Полю.
Завязалась перестрелка. Пули свистели над палубой. Одна попала в бок Жан-Полю: вторая пуля в бок подряд — за последние дни.
Пьер стрелял метко — один англичанин упал. Но второй выстрелил в упор. Пуля попала Пьеру в грудь. Он упал на колени, улыбнулся Жан-Полю — странной, спокойной улыбкой — и рухнул в воду.
Расчётливый контрабандист, легко продавший его корсиканцам, проявил странное мужество и героизм — сейчас. А может и не странное. Возможно, дело в другом. Возможно, что и он ощутил себя перед смертью настоящим нормандцем.
Люди не перестают удивлять. Мы не знаем, почему иные ведут себя удивительно в момент смерти. Человек может быть всю свою жизнь трусом, но когда смерть посмотрит ему в лицо, — он может с улыбкой шагнуть под её косу. Он может быть отъявленным негодяем, но умереть — красиво.
Каждый имеет шанс красиво умереть.
Жан-Поль бросился к штурвалу. Но было поздно. Англичане взобрались на борт. Связали его. Отвезли в Портсмут. Там, в тюремном лазарете, вырезали пулю из бока. Потом суд. Потом тюрьма — пять лет за контрабанду и незаконное ношение оружия. Убийство Амели так и не раскрыли — Анри Марен молчал. Закон гостеприимства требовал молчания.
Дядя Жан-Поля, перебравшийся к тому времени в Нью-Йорк, ставший консильери «Дон Карло» Гамбино, надавил на рычаги, подмазал Париж и Лондон. И его племянник получил смехотворный срок.
Пять лет. Серые стены. Серые лица. Серые дни. Он думал об Амели. О её глазах. О её словах: «Слова — пустые слова». Теперь он понимал. Понимал слишком поздно.
Глава седьмая. Последний рассвет
Он вышел на свободу осенью 1965 года, отсидев от звонка до звонка. Вернулся во Францию. Нашёл Анри Марена в том же замке. Старик постарел — волосы поседели, спина сгорбилась. Но глаза остались прежними — серыми, как галька.
— Я пришёл загладить вину, — сказал Жан-Поль.
— Как?
— Деньгами. Всем, что у меня есть. Миллион франков. Два. Сколько скажешь.
Анри долго смотрел на него. Потом рассмеялся — горько, безрадостно.
— Ты так и не понял. Деньги? Для меня? После смерти дочери?
— Это не для вас. Это для семьи. Для братьев. Для…
— Слова, — оборвал его Анри. — Пустая болтовня. Как всегда.
Он подошёл ближе. В руке — нож для разделки рыбы.
— Сегодня вступает в силу закон вендетты. Я не убил тебя тогда — из-за клятвы гостеприимства. Но клятва выполнена. Ты больше не гость. Ты — убийца моей дочери.
— Я знаю.
— У тебя есть день. Один день. На прощание. На молитву. На последние слова.
— Когда?
— Завтра на рассвете. На берегу. Где ты убил её. На том же месте.
Жан-Поль кивнул. Не спорил. Не умолял. Принял приговор.
Он поехал в Курсёль-сюр-Мер. Нашёл нотариуса. Составил завещание: всё имущество, дом в Булонском лесу, апартаменты на авеню Фош, все счета до последнего сантима — семье Амели Марен. Потом зашёл в церковь. Молился — впервые за двадцать лет. Не знал, кому. Но молился.
Вечером он пришёл в таверну «У Золотого Якоря». Сел за столик у окна. Заказал кальвадос. На сцене играл сельский оркестр. Скрипка. Контрабас. И аккордеон.
Но аккордеонист был другим. Молодой парень лет восемнадцати — с лицом Жака-Мориса, но без шрамов на душе.
Жан-Поль присмотрелся. Инструмент — тот самый. Перламутровая облицовка. Западающая клавиша «соль».
Парень играл мелодию, которую Жан-Поль слышал однажды — в ту ночь, когда убил Амели. Мелодию, которую Жак-Морис играл для неё.
И пел — тихо, почти шёпотом:
Paroles, paroles, paroles…
Qui en disent long sur ceux qui les disent
Mais qui n'ont aucun sens…
Paroles, paroles, paroles…
Qui s'envolent au vent…
Слова, слова, слова…
Что многое говорят о тех, кто их произносит,
Но не имеют никакого смысла…
Слова, слова, слова…
Что улетают на ветру…
Жан-Поль слушал. Слёзы катились по щекам. Он подошёл к сцене после песни.
— Ты брат Жака-Мориса?
Парень кивнул.
— Младший. Этьен. Он учил меня играть. Говорил: музыка честнее слов.
— Он был прав.
— Вы его знали?
— Да.
Этьен посмотрел на него пристально.
— Вы — тот парижанин. Который уехал после… после смерти Амели.
Жан-Поль не ответил. Просто кивнул.
— Он любил её, — сказал Этьен тихо. — Больше жизни. И умер за неё. А вы… вы убили её и убежали.
— Я вернулся.
— Зачем?
— Принять смерть.
Этьен молчал. Потом кивнул.
— Он бы одобрил.
Жан-Поль вернулся к столику. Допил кальвадос. Вышел в ночь.
Он понял, что в городке все знали, что он — убийца Амели. Но никто не знал, что он убил и Жака-Мориса. Но это было уже не важно.
Рассвет был близок. Он пошёл к берегу. К тому месту, где песок хранит память о пролитой им крови. Чайки кричал над головой. Волны шумели — как тогда.
Он ждал. Ждал Анри с ронделем или лупарой. Готов был принять удар. Искупить вину смертью.
Но вместо Анри на берег высадились трое мужчин в чёрном. Корсиканцы. Джин Дже Колонна — совсем старый, но с новыми шрамами на лице — вышел вперёд.
— Тартиньян. Мы думали, ты сгнил в английской тюрьме.
Жан-Поль усмехнулся.
— Почти.
— Ты украл у нас бриллианты. Убил наших людей. Убежал как трус.
— Я не трус. Я просто устал.
Корсиканец поднял пистолет.
— Усталость — не оправдание.
Выстрел. Жан-Поль пошатнулся. Второй выстрел. Он упал на песок. Смотрел на небо — серое, как тогда. Чайки кричали. Волны набегали на берег.
Он пополз к воде. Пальцем на мокром песке вывел два слова:
Paroles, Paroles
Слова. Пустые слова.
Потом умер.
Через час на берег вышел Анри Марен. Увидел тело. Увидел надпись. Стоял долго. Потом опустился на колени рядом с Жан-Полем.
— Я хотел убить тебя сам, — сказал он. — Но, видно, судьба распорядилась иначе.
Он взял руку мертвеца. Сжал.
— Ты был плохим человеком. Но в конце… ты стал немного лучше.
Волна набежала на песок. Смыла надпись. Слова исчезли — как и должны исчезать все пустые слова.
Анри встал. Пошёл домой. За спиной кричали чайки. Впереди — жизнь без дочери. Но с честью. С законом, который он не нарушил.
Законом гостеприимства.
И законом крови, которую он так и не пролил. Но — не жалел о последнем.
КОНЕЦ