— Да пошёл ты! – Юля замахнулась локтем, даже не открывая глаз.
Сработал древний инстинкт самосохранения: в темноте, спросонья, когда к тебе лезет что-то большое, пахнущее перегаром и дешёвыми сигаретами, надо бить. Она и ударила. Попала в плечо. Михаил, как мешок с картошкой, плюхнулся поперёк кровати, прямо в куртке, и снова потянул к ней свои слюнявые губы.
— Козёл бородатый! – зашипела Юля, отворачиваясь к стене. — Три часа ночи! Дай поспать, алкаш!
Его дыхание ударило в лицо такой густой, въедливой вонью, что у неё свело скулы. Будто он специально пил эту гадость, чтобы пропитаться ею насквозь – кожа, волосы, даже, кажется, мысли.
— Ну, чего ты, Юлёк? – Губы его сложились трубочкой, глаза масляно блестели в темноте. — Соскучился...
— Уйди! – она уперлась руками ему в грудь и толкнула изо всех сил.
Он даже не обиделся. Просто откинулся на подушку, пару раз хрякнул, пытаясь поймать воздух, и через минуту захрапел. Громко, с присвистом, разевая рот так, что в темноте было видно чёрную дыру с редкими зубами.
Юля села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись мелкой противной дрожью. Она смотрела на этого чужого человека, который храпел на её подушке, пускал слюни на её простыню, и чувствовала только одно – липкое, всепоглощающее отвращение.
Господи, и это – моя жизнь?
Она уперлась руками в изголовье кровати и тумбочку, и что было сил толкнула его ногами. Михаил сполз на пол медузой. Даже не проснулся. Только перевернулся на бок, подложил ладонь под щёку и зачмокал во сне, как младенец. Противный. Беспомощный. Чужой.
Юля стояла над ним, тяжело дыша, и вдруг поймала себя на мысли, что не чувствует ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота. Выжженная земля.
Она схватила подушку, одеяло и вышла в зал. Дверь в спальню захлопнулась с таким грохотом, что, наверное, соседи проснулись. Но ей было плевать.
— Ненавижу! – зашептала она в темноту, лёжа на диване и глотая слёзы. — Ненавижу! Глаза б мои тебя не видели!
Слёзы текли по вискам, холодили мочки ушей. Она лежала и смотрела в потолок, на котором дрожали блики от фар проезжающих машин.
Десять лет. Десять лет, дура, с этим алкашом. С института вместе, подумать только! Красный диплом, золотые руки, инженер... А теперь? Руки трясутся, мозги пропил, работу потерял. И я его содержу. На двух работах пашу, чтобы он водку жрал!
Она зажмурилась, пытаясь вспомнить, каким он был раньше. Худой, смешной, с вечно взлохмаченными волосами и гитарой наперевес. Как он пел её любимые песни под окнами общаги! Как они мечтали: квартира, дети, дача...
Дети. – Юля похолодела. – Господи, спасибо, что не дал мне родить от него. Спасибо, что уберег.
Она вспомнила, как год, два, пять лет назад уговаривала себя: "Ну попьёт и перестанет, мужики все пьют. Он исправится, я знаю! Я смогу, я переделаю его! Со мной он точно другим станет!". Как тащила его кодироваться, как покупала дорогие препараты, как уговаривала маму дать денег на платную клинику. Всё бесполезно. Он пил, пил и пил. И с каждым разом возвращался из запоя всё страшнее.
А я? Я же обещала себе в прошлый раз: уйду. Нет, снова поверила. Снова приготовила ему суп, погладила рубашки... Дура!
Юля села на диване, обхватила голову руками и застонала. Стонала долго, протяжно, как раненый зверь. Потом встала, на цыпочках подошла к входной двери, нащупала в темноте сумочку и достала телефон. Экран ярко вспыхнул, осветив её заплаканное лицо.
В галерее была фотография: небольшая, светлая комнатка, новенький диванчик в плёнке, пустые стены. Её студия. Её тайный уголок, который она снимала уже третий месяц и куда потихоньку перевозила вещи.
Она погладила пальцем экран.
Скоро, маленькая. Скоро мы будем вместе.
Спать не хотелось. Юля достала из сумки початый блокнот, нашла ручку и при свете телефона начала писать:
Понедельник: не забыть документы. Вторник: встретиться с риелтором, подписать договор аренды официально. Среда: сказать маме. Четверг: сказать ему.
Она остановилась на последнем пункте. Сказать ему. Как? Что она скажет этому храпящему чудовищу, которое когда-то было её мужем? "Прости, я ухожу"? "Мы разводимся"? "Ты мне противен"?
Нет. Я ничего не должна ему объяснять. Просто уйду. Поставлю перед фактом.
Телефон звякнул. Сообщение от Сергея Петровича: "Юлия Андреевна, завтра с утра зайдите ко мне. Важно".
Она перечитала сообщение три раза. Сергей Петрович никогда не писал так поздно. И никогда не писал "важно". Сердце ёкнуло.
Что-то случилось? Увольняет? Господи, только не это!
Она закусила губу. Если её уволят, всё рухнет. Квартира, студия, планы – всё. Без этой работы она просто не выживет.
Юля легла на спину, уставилась в потолок. Потом закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло совсем другое. Корпоратив в ресторане, прошлогодний, на новый год. Она в тёмно-синем платье, которое купила на распродаже и которое так шло к её глазам. И медленный танец.
Сергей Петрович подошёл сам, хотя в отделе было полно девчонок моложе и красивее.
— Потанцуем?
Она кивнула и положила руку ему на плечо. Он вёл осторожно, будто она была хрустальной. Держал ладонь на талии, но не прижимал, соблюдал дистанцию.
Музыка играла что-то старое, медленное, про то, как трудно найти свою половинку.
— Ты сегодня какая-то грустная, – сказал он тихо, почти шёпотом. Не спросил, а констатировал.
— Всё нормально, Сергей Петрович, – привычно ответила она, глядя куда-то в сторону, в толпу танцующих.
— Смотри на меня.
Она подняла глаза и утонула. Голубые, ясные, с лучиками морщинок в уголках – они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Будто знали про неё всё.
— Я же вижу, – сказал он тихо. — Рассказывай.
И она не выдержала. Прямо в танце, пока никто не слышал, зашептала про вчерашнее. Про то, как Михаил опять пришёл пьяный, как разбил её любимую чашку, как она полночи оттирала ковёр от вина. Про то, что сил уже нет.
Он слушал молча. Кивал. А когда она замолчала, сказал всего несколько слов:
— Ты держись. Если что – я рядом. Звони в любое время. В любое, слышишь?
Она тогда подумала: просто вежливость, просто начальник заботится о ценных кадрах. Но что-то внутри дрогнуло. И всю ночь после корпоратива она не могла уснуть – всё прокручивала в голове его взгляд.
Господи, о чём я думаю? Он же женат! А я замужем! Это просто танец. Просто слова поддержки. Ничего больше.
Она уговаривала себя так долго, что почти поверила.
Приятные воспоминания разлились теплом по телу и Юля не заметила, как уснула. Снился ей почему-то Сергей Петрович. Он стоял на палубе белого теплохода, смотрел на неё, улыбался и махал рукой.
Утром она пришла на работу за час до начала, с плотным слоем тональника вокруг глаз, чтобы скрыть синяки от почти бессонной ночи. Сделала кофе, села за свой стол и уставилась на дверь кабинета замдиректора.
Соберись, тряпка. Что бы ни случилось – ты справишься.
Дверь открылась ровно в девять.
— Юлия Андреевна, заходите.
Голос у него был спокойный, ровный, как всегда. Но что-то в интонации заставило её похолодеть.
Она зашла. Сергей Петрович сидел за столом, перебирал бумаги. Потом поднял глаза – и она утонула в этом взгляде. Голубые, ясные, внимательные глаза смотрели на неё так, будто видели насквозь.
— Садись, — кивнул он на стул. И вдруг улыбнулся. — Не трясись. Не увольняю.
У Юли отлегло от сердца, но тут же снова сжалось.
— А что тогда?
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
Сергей Петрович встал, подошёл к двери, закрыл её поплотнее и прислонился спиной к косяку, скрестив руки на груди. Он был высоким, подтянутым, с лёгкой сединой на висках, и от него пахло хорошим парфюмом и свежевыглаженной рубашкой. Так пахнет другой мир. Мир, где нет перегара по утрам.
— Вчера я задержался допоздна. Около двенадцати ночи. И видел, как ты моешь полы в коридоре, — сказал он тихо. — Рассказывай, Юля. Что случилось? Почему мой лучший менеджер драит унитазы?
У неё внутри всё оборвалось. Земля ушла из-под ног. Она вцепилась в подлокотники кресла и почувствовала, как краснеет – жарко, стыдно, до слёз.
— Я... я могу объяснить...
— Я знаю, что можешь. Поэтому и спрашиваю.
И тут её прорвало. Слова полились сами, без остановки, без цензуры. Она рассказала всё: про очередной запой Михаила, про две работы, про то, что содержит мужа, про студию, которую снимает втайне, про планы уйти.
— А он даже не знает, что я здесь убираюсь, – вытирала она слёзы краем платка, который Сергей Петрович молча протянул ей. — Думает, я на работе задерживаюсь. Премии, говорит, отрабатываешь?
Сергей Петрович слушал молча. Потом подошёл, сел на край стола прямо напротив неё.
— Значит так, Юлия Андреевна. – Голос у него был жёсткий, начальственный. — Во-первых, мне очень жаль, что ты не рассказала раньше. Во-вторых, о твоей подработке никто не узнает. В-третьих... – он сделал паузу. — Я найму другую уборщицу.
Юля открыла рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.
— Не спорь. Мне нужны отдохнувшие менеджеры, а не загнанные лошади. И чтобы оправдать твою новую зарплату, – он усмехнулся, — придётся повысить тебя в должности. Будешь руководителем отдела продаж. С понедельника.
У Юли перехватило дыхание.
— Что?
— То. – Он смотрел на неё в упор, и в глазах его было что-то такое, отчего у неё сладко заныло в груди. — Ты заслужила. Десять лет пашешь как лошадь. Пора на повышение.
— Сергей Петрович... – прошептала она. — Я не знаю, что сказать...
— Скажи "спасибо" и иди работать, – он улыбнулся одними уголками губ. — Но это ещё не всё.
Она замерла.
— У меня через неделю день рождения. Планирую отметить на теплоходе, три дня. Жены не будет – боится воды. А быть одному не хочется. Составишь компанию?
Юля растерянно заморгала.
— Я... но как же... вы же женаты...
— Двадцать лет, – кивнул он. — И пятнадцать лет мы чужие люди. Спим в разных комнатах, разговариваем только о быте. – Он вздохнул. — Я не предлагаю тебе ничего такого, Юль. Просто отдых. Ты давно отдыхала?
— Два года не была в отпуске.
— Вот видишь. Подумай. Сутки на размышление. Отказа не приму, – он хитро прищурился. — Иди работай, начальник отдела.
Она вышла из кабинета на ватных ногах. Аллочка, проходя мимо, удивлённо на неё посмотрела:
— Юль, ты чего такая красная? Температура?
— Всё нормально, – отмахнулась Юля и села за стол. В ушах шумело, в груди порхали бабочки.
Господи, что это было? Что это со мной?
Она поймала себя на том, что улыбается. Глупо, по-девчоночьи, прикрывая рот ладонью. И тут же одёрнула себя:
С ума сошла? Он женат! Он твой начальник! А ты замужем! Какая разница, что муж алкоголик? Это ничего не меняет! Или меняет?
Весь день она ходила сама не своя. Клиенты звонили, что-то спрашивали, она отвечала, но мысли были далеко. Только раз очнулась, когда Мила, проходя мимо, якобы случайно задела её чашку, и кофе пролился прямо на разложенные документы.
— Ой, Юлечка, прости, ради бога! – пропела Мила сладким голосом, но глаза её злорадно блестели. — Я такая неловкая!
Юля посмотрела на расплывающиеся чернила, на испорченные договоры – и вдруг спокойно, даже весело улыбнулась.
— Ничего, Милочка. Бывает. Я всё восстановлю.
Мила опешила. Она явно ждала скандала, слёз, истерики. А Юля просто взяла тряпку, промокнула лужу, собрала мокрые бумаги и выбросила их в урну.
Не сломаешь ты меня больше, стерва. Не на ту напала.
Вечером она позвонила мужу:
— Я сегодня у подруги ночую.
— У какой? – сонно спросил он. У него опять было выходное похмелье.
— У Наташи. Не жди.
Она отключила телефон и поехала в свою студию. Маленькую, светлую, пахнущую краской и новой мебелью. Легла на диван, укрылась пледом и долго смотрела в белый потолок.
Воспоминания нахлынули с новой силой.
Тот вечер она помнила в деталях, будто это было вчера.
Михаил пришёл злой. Запой сменился похмельем, похмелье – дикой агрессией. Он кричал, что она гулящая, что у неё кто-то есть, раз она так поздно работает, швырнул тарелку об стену.
Она выскочила в чём была, в халате и тапках, добежала до круглосуточного магазина и там, в углу, у стеллажа с чипсами, набрала его номер. Просто потому что больше некому было звонить.
Он приехал через полчаса. На своей машине, хотя было два часа ночи. Посадил её, дрожащую, в тёплый салон и спросил только:
— Куда?
— Не знаю, – всхлипнула она. — Просто не домой.
Он привёз её в круглосуточное кафе на набережной. Посадил за столик у окна, заказал чай с бергамотом и пирожное – она любит, он запомнил. И сидел напротив, молчал, смотрел, как она пытается согреть озябшие пальцы о горячую кружку.
— Я собрала документы, – сказала она вдруг, поднимая глаза. — Квартиры смотрела. Но денег на первый взнос не хватает. И на съёмную тоже – там залог нужен, а у меня...
Он не дал договорить. Достал бумажник, вынул карточку, положил на стол перед ней:
— Здесь должно хватить.
Она отшатнулась, будто карточка была змеёй:
— Вы что! Нет! Я не возьму!
— Возьмёшь, – сказал он спокойно, жёстко. — В долг. Отдашь, когда сможешь. Мне не жалко, Юля. Я не хочу, чтобы ты разбилась.
— С чего вы взяли, что я разобьюсь? – прошептала она.
— Я каждый день вижу, как ты гаснешь. Как круги под глазами становятся темнее. Как ты улыбаешься через силу. – Он сжал кулаки. — Я не переживу, если с тобой что-то случится.
Она замерла с чашкой у губ. Слова повисли в воздухе – тяжёлые, невозможные, неправильные.
— Сергей... – выдохнула она впервые вслух.
Он закрыл глаза. Зажмурился крепко, будто от боли. А когда открыл, в них была такая тоска, что у неё сердце остановилось.
— Не надо, – сказал он хрипло. — Не сейчас. Ты не свободна, я не свободен. Мы не имеем права. — Он подвинул карточку ближе. — Просто возьми деньги. И знай: я рядом. Всегда.
Она взяла. Потому что выхода не было.
А потом он отвёз её в студию – ту самую, которую она сняла позже, на эти деньги. И уехал, даже не оглянувшись.
Она простояла под дверью полчаса, прежде чем зайти. И всю ночь проплакала в подушку – от стыда, от благодарности, от любви, которую не имела права чувствовать.
Мысли бросили её в настоящее.
Три дня на теплоходе. С ним. Что я делаю? Зачем я соглашаюсь?
Но в глубине души она знала зачем. Она уже согласилась.
Юля вспомнила ещё один вечер. Полгода назад. Ноябрь, холод, дождь со снегом. Она вышла на улицу во время перекура – не курить, а просто глотнуть воздуха, потому что в офисе было душно от работающих батарей и чьих-то духов.
Стояла под козырьком, обхватив себя руками, и смотрела на мокрый асфальт. Из дверей вышел он. Без куртки, в пиджаке, закурил рядом.
— Замёрзла? – спросил буднично.
— Нормально, – соврала она, хотя зубы уже выбивали дробь.
Он вздохнул, стряхнул пепел, а потом снял пиджак и накинул ей на плечи.
— Вы что! – она дёрнулась. — Сами замёрзнете!
— Я покурю и зайду, – он остановил её жестом. — А ты стой, раз воздухом решила подышать. Только не простудись.
Пиджак пах табаком, его парфюмом и ещё чем-то неуловимо родным, тёплым. Юля утонула в этом запахе и поняла, что не хочет его снимать.
Он докурил, повернулся к ней, заглянул в глаза. Секунду, другую, третью. А потом сказал тихо, почти неслышно:
— Знаешь, о чём я жалею?
Она покачала головой.
— Что не встретил тебя лет двадцать назад. Когда всё можно было начать с чистого листа.
У неё внутри всё оборвалось.
— Сергей Петрович...
— Знаю, – перебил он. — Всё знаю. Женат, ты замужем, ничего нельзя. Просто говорю как есть. – Он усмехнулся горько. — Мне можно. Я уже старый, мне положено правду говорить.
Она подумала: «Какой же вы старый? Вы старше меня всего на десять лет!», но промолчала, лишь беспомощно улыбнувшись в ответ.
Он не забрал пиджак и ушёл в офис, оставив её стоять под холодным дождём с бешено колотящимся сердцем. Она потом, смущаясь, неловко повесила пиджак на спинку стула в приёмной, не решившись зайти.
В тот вечер она впервые назвала его в мыслях Серёжей. И сама испугалась этого.
***
В пятницу утром Юля стояла на причале речного вокзала. Белые джинсы облегали ноги, розовая футболка трепетала на ветру. Волосы, которые она распустила вопреки всем офисным правилам, развевались, и она то и дело убирала их с лица.
На душе было тревожно и радостно одновременно. Как перед прыжком в воду.
Сергей Петрович стоял на верхней палубе и махал ей рукой. Она помахала в ответ и, глубоко вздохнув, взбежала по сходням.
Едва она ступила на палубу, как за её спиной лязгнула дверка ограждения. Отрезала берег. Отрезала старую жизнь.
Сергей спустился вниз. Подошёл, улыбаясь, и протянул руку.
— Здравствуй, Юленька!
Она вздрогнула. Юленькой её никто не называл. Даже мама звала Юлей. А тут – Юленька. Ласково, тепло, по-домашнему.
— Здравствуйте, Сергей Петрович, – ответила она и тут же почувствовала, как он слегка сжал её ладонь.
— Так, давай сразу договоримся, – он прищурился. — Мы не на работе. Я – просто Сергей. Можно Серёжа. Можно Серёженька. На выбор. И на "ты".
Он приблизился, и она уловила запах. Коньяк, но не тот, от которого тошнит, а благородный, дорогой, смешанный с его парфюмом и свежестью чистой рубашки. Юля невольно прикрыла глаза и вдохнула глубже.
Сергей заметил.
— Это коньяк. Совсем чуть-чуть, за знакомство, – улыбнулся он. — Пойдём, там ребята собираются. Музыка будет.
— Пойдёмте, – автоматически ответила она.
Он нахмурил брови, глянул строго.
— Пойдём, – поправилась Юля и покраснела.
Серёжа. Надо же, как непривычно. Серёженька...
Весь первый день пролетел как во сне. Она знакомилась с друзьями Сергея – семеро мужчин, все приятные, успешные, весёлые. К удивлению Юли, они не клеились к ней, не отпускали сальных шуток, а относились по-дружески, будто к сестре. Пели под гитару, танцевали на палубе, пили вино и смотрели на звёзды.
Юля поймала себя на том, что смеётся. По-настоящему, легко, звонко, как не смеялась много лет.
А Сергей смотрел на неё и улыбался.
На второй день пятеро гостей сошли на одной из остановок – у них были дела. Юля с Сергеем и ещё двумя мужчинами поехали на экскурсию. Осматривали старинную усадьбу, гуляли по парку, обедали в маленьком ресторанчике у воды. К вечеру она так устала, что едва доползла до каюты и провалилась в сон без сновидений.
Проснулась от тишины.
Солнце стояло высоко, заливая каюту золотым светом. Юля посмотрела на часы – почти полдень. Теплоход мягко покачивало, вода плескалась за бортом, и больше не было слышно ни звука.
Она быстро умылась, надела новое лёгкое платье в цветочек, которое купила специально для этой поездки (и сама себе удивлялась – зачем? Для кого?), и вышла на палубу.
На палубе стоял только Сергей. Опирался на перила, смотрел на воду. Услышав шаги, обернулся.
— А, проснулась! – лицо его осветилось улыбкой. — Доброго дня!
— Доброго... А где все?
— Уехали. – Он пожал плечами. — Утром, пока ты спала. У них тоже дела.
Юля почувствовала, как внутри всё сжалось. Они остались вдвоём. На целый день. На целую ночь. До завтрашнего утра, когда теплоход причалит обратно.
Сергей подошёл ближе. Остановился в полуметре, заглянул в глаза.
— Не бойся, – тихо сказал он. — Я не кусаюсь.
— Я не боюсь, – ответила она и вдруг поняла, что это правда. Не боится. Совсем.
Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Легко, едва касаясь, провёл пальцами по щеке. У неё перехватило дыхание.
— Юленька... – прошептал он. — Какая же ты красивая...
И поцеловал.
Это был не тот поцелуй, к которому она привыкла – пьяный, слюнявый, торопливый. Он целовал её медленно, нежно, бережно, будто боялся поранить. У Юли подкосились ноги, и она вцепилась в его руку, чтобы не упасть.
А потом он прижал её к себе так крепко, что она услышала, как бьётся его сердце. Сильно, часто, как у мальчишки.
— Юленька, милая, – зашептал он в её волосы. — Как же я давно об этом мечтал... Как давно...
— Я тоже, – выдохнула она и сама испугалась своих слов.
Он отстранился, заглянул в глаза:
— Правда?
— Правда. – Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. — Я... я не знаю, как это объяснить. Но когда ты рядом, у меня внутри всё поёт. Я просыпаюсь и думаю о тебе. Засыпаю – и ты снишься. Я... – голос её дрогнул. — Я, кажется, люблю тебя, Серёжа.
Он зажмурился, прижал её к себе ещё крепче.
— Девочка моя... – прошептал он. — Родная моя девочка...
Так они и стояли, обнявшись, на пустой палубе, под высоким солнцем, и вода плескалась за бортом, и чайки кричали, и жизнь казалась невозможной, сказочной, ненастоящей.
Потом он взял её за руку и повёл вниз, в ресторан. Они пили кофе, болтали о всякой ерунде, смеялись, и Юля ловила себя на том, что не может насмотреться на него. На его глаза, на его руки, на его улыбку.
А вечером они стояли у борта, смотрели на закат, и Сергей вдруг опустился на одно колено.
— Ты чего? – испугалась Юля. — Вставай, что ты делаешь?
Он достал из кармана маленькую синюю коробочку и протянул ей. В коробочке лежало кольцо – тонкое, золотое, с маленьким прозрачным камешком.
— Выходи за меня, Юленька, – сказал он просто. — Я люблю тебя. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы у нас были дети. Хочу состариться с тобой.
У неё перехватило дыхание. Мир вокруг поплыл, закат размазался оранжевыми пятнами.
— Но... как же твоя жена? – выдохнула она.
— Я развёлся месяц назад, – он улыбнулся. — Не говорил, потому что не был уверен... А теперь уверен. А ты? Ты готова?
Юля смотрела на него, на это кольцо, на его глаза, полные надежды, и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— Я... – голос сорвался. — Я боюсь...
— Чего?
— Всего. – Она всхлипнула. — Что это сон. Что я проснусь. Что ты передумаешь. Что он не даст развод. Что...
Он встал, обнял её, прижал к себе.
— Тише, тише... – шептал он. — Никто не передумает. Я не передумаю. А он... Пусть только попробует не дать. Я ему сам всё объясню. Если надо.
Она подняла на него глаза:
— Правда?
— Правда. – Он вытер слёзы с её щёк. — Ну так что? Ты согласна?
Юля посмотрела на закат, на воду, на этот белый теплоход, на этого удивительного человека, который стоял перед ней и ждал ответа.
Вспомнила ночь, когда она мыла полы в офисе. Вспомнила храпящего Михаила. Вспомнила десять лет своей жизни, вычеркнутые, выжженные, пустые.
— Да, – сказала она. — Да, я согласна.
И когда он надевал кольцо ей на палец, она вдруг поняла, что плачет уже не от страха. От счастья.
Развод оказался не таким страшным, как она боялась. Михаил сначала буянил, кричал, что не отдаст её никому, но когда узнал, что она съехала в отдельную квартиру, и что новый муж (он почему-то сразу решил, что муж) у неё есть, как-то сдулся. Подписал бумаги и пропал из её жизни. Говорят, уехал к маме в деревню.
Юля переехала к Сергею в загородный дом. Там было тихо, пахло деревом и цветами, и по утрам пели птицы. Она долго не могла привыкнуть к этой тишине. Всё ждала, что сейчас раздастся пьяный крик, или храп, или звон посуды.
Но ничего не раздавалось.
Было тихо. И спокойно. И хорошо.
Свадьбу сыграли скромную, только для своих. Шампанское пили на палубе – Сергей снял тот самый теплоход на один вечер. Юля была в белом платье, с цветами в волосах, и чувствовала себя принцессой из сказки.
А через год родились двойняшки. Олег и Витя – два крепыша с голубыми глазами, как у папы.
Юля сидела в кресле, кормила малышей, смотрела на спящих сыновей и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она мыла полы в офисе и ненавидела мужа. А сегодня...
В комнату вошёл Сергей. Тихо, на цыпочках, подошёл, наклонился, поцеловал её в макушку.
— Устала?
— Нет, – улыбнулась она. — Счастье не утомляет.
Он улыбнулся в ответ, присел на корточки, заглянул в кроватку.
— Мальчишки мои... – прошептал он. — Какие же вы красивые… Как ваша мама.
Юля смотрела на мужа, на детей, на этот уютный дом за окном, где падал снег, и думала только об одном.
Спасибо тебе, жизнь. Спасибо, что дала мне сил уйти. Спасибо, что послала его. Спасибо за это счастье.
Она закрыла глаза и улыбнулась.
***
А внутри меня улыбается...
Ветер воет и волком скалится.
Заметает снегов бельё.
А внутри меня улыбается
Сердце раненое моё.
Будто знает о чём-то, чувствует,
Что подснежники вновь взойдут.
И печали своим отсутствием
Перестроят души маршрут.
Ветер бродит по белой простыни,
Что расстелена на земле.
И снежинок ледовых россыпи
На висках добавляют лет.
И морщинки, как будто трещинки,
На озёрах, где хрупкий лёд -
Возле глаз у красивой женщины.
Но, как будто бы, ей идёт...
Ветер снова утюжит простыни,
Освежает бельё зимы.
А весна незаметной поступью
Собирается вьюги смыть,
И раскрасить цветными красками
Эту белую кутерьму.
Ветер будет весной обласканный,
Будут горести ни к чему.
Без весны ветер стонет, мается,
И навстречу весне бредёт.
А внутри меня улыбается
Сердце раненое моё...
© Copyright: Ирина Самарина-Лабиринт, автор стихотворения
