Не родись красивой 105
Женщина, которая кормила Петеньку, устроилась рядом, склонила голову и тоже, казалось, задремала. Лицо её стало спокойнее, плечи опустились, будто она на минуту позволила себе забыть, где находится.
Ольга рассматривала Марину. От той, деревенской, с горячими щеками и упрямым взглядом, ничего не осталось. Та осталась где-то очень далеко, за снегами и дорогами, за теми днями, которые теперь казались чужой жизнью. А здесь лежала молодая женщина, исхудавшая так, что лицо стало острым. Под глазами легли тёмные круги. Губы были синюшными. Кожа казалась тонкой и прозрачной, и от этого особенно страшно было смотреть на её руки — худые, с выступившими косточками, но всё равно цепкие, упрямо живые.
Марина тихо открыла глаза. Несколько секунд она смотрела на Ольгу так, словно проверяла: правда ли это, или опять мерещится от усталости. Потом губы её дрогнули, и она выговорила с трудом, будто каждое слово надо было вынимать из груди.
— Оля… прости, что мы вот так… нахрапом… но ты нас спасла.
Дыхание её тут же стало прерывистым. Она говорила через паузы. И от этого Ольге ещё сильнее сжало сердце.
— Марина, я не понимаю… как ты тут оказалась? — спросила она, не выдержав. Её голос прозвучал тише, чем она хотела, но в нём дрогнула та самая тревога, которую она до этого держала в себе.
Марина чуть прикрыла глаза, будто собираясь с силами, и ответила коротко, без жалобы, как будто рассказывать это было давно не больно.
— Родителей арестовали, как врагов народа. Я была в городе. Меня арестовали позже… я их не видела.
Ольга почувствовала, как у неё перехватило горло. Она хотела спросить ещё, где, когда, за что, но не решилась.
Она посмотрела на свёрток на груди Марины, на маленькую неподвижную выпуклость под одеялом, откуда время от времени доносилось ровное, едва слышное дыхание. И этот взгляд сам собой потянул за собой вопрос, от которого Ольге стало неловко.
— А ребёнок… — прошептала Ольга.
Марина не удивилась. Не отвернулась. Только крепче положила ладонь на свёрток.
— А ребёнок мой.
Ольга молчала секунду.
— Но как?.. — вырвалось у неё.
И она тут же испугалась этого “как”, потому что оно звучало не просто вопросом — оно звучало приговором, который она не хотела выносить. Ольга даже опустила глаза, будто могла спрятать свою неловкость, своё неумение быть осторожной.
Но Марина отреагировала спокойно. Не обиделась. Не вспыхнула. Сказала с тихой усталостью.
— В жизни всякое бывает.
И тут же Марина, будто спасаясь от собственного признания, будто торопясь перевести дыхание с себя на неё, задала встречный вопрос:
— А ты как тут, Оля?
Ольга ответила сразу, с готовностью, как отвечают те, кто уже тысячу раз прокрутил в голове одну и ту же короткую версию — безопасную, ясную, такую, которую можно произнести вслух.
— Меня оговорили. Какие-то два крестьянина признали во мне барыню.
Марина нахмурилась, и на миг в её лице проступило прежнее — живое, резкое, упрямое. Она даже приподнялась на локте, словно слова Ольги вернули ей силы, хотя бы на секунду.
— Какая ещё барыня? — спросила она. — Я же знаю, что ты никакая не барыня, а племянница дядьки Фрола.
От этого “племянница дядьки Фрола” у Ольги защемило внутри. Так говорили в деревне, так называли её, когда она ещё держалась за выдуманную ниточку к чужой семье, когда казалось, что можно стать “своей”. И сейчас это прозвучало так, будто деревня на мгновение проступила сквозь тюремные стены.
Ольга кивнула, и в этом кивке было и согласие, и горечь.
— Я и говорю, что оговорили. Только слушать никто не стал. Сказали: раз барышня — значит, вражеский элемент.
Она произнесла это ровно, почти без дрожи. Но сама услышала, как чужими стали эти слова — “элемент”, “вражеский”. Они не про человека, не про жизнь. Они про ярлык, который клеят быстро и намертво.
Марина больше ничего не стала спрашивать. Только опустила глаза, будто понимала: что тут спрашивать, когда ответ всё равно никому не нужен. Она лежала тихо, и только ладонь её, неосознанно, чуть крепче прижалась к свёртку.
Ольга посмотрела на ребёнка. Ей нужно было сказать что-то простое, человеческое, такое, что не режет, не открывает старые раны. И она спросила почти шёпотом:
— А у тебя кто? Девочка или мальчик?
Марина опять на мгновение ожила. Уголки губ дрогнули, и в этой слабой улыбке было всё, что у неё осталось светлого.
— Петенька, — повторила она тихо и улыбнулась. — Мальчик мой.
— Мы ехали в одном поезде. Как же ты с ним выжила?
Её собственный голос показался ей слишком громким для этой камеры, слишком живым. Она тут же понизила тон, но удивление всё равно проступало в каждом слове: не укладывалось в голове, как можно было пройти эту дорогу с младенцем, не сломаться, не потерять, не обезуметь.
Марина чуть повернула голову, и в её взгляде промелькнуло нечто похожее на усталую иронию: как будто она и сама тысячу раз задавала себе этот вопрос.
— Я и сама не знаю. Хорошо, что попалась Валя. Она тоже была с ребёнком. Мы ехали в одиннадцатом вагоне.
Ольга перевела взгляд на женщину рядом — ту, что кормила Петеньку. Валентина сидела тихо, не вмешиваясь, но по её лицу было видно: каждое слово Марины ей знакомо, пережито вместе.
— Но в вагоне было так холодно, — выдохнула Ольга.
Это вырвалось не укором, а почти испугом. Она будто снова почувствовала тот железный холод, который не уходил даже под ватником и который забирался внутрь, в кости.
Марина кивнула.
— Холодно. Но мы сидели около самой печки. Эту печку по ночам топили, и мы грели своих детей около неё.
Она сказала “грели” так, будто речь шла о самом главном ремесле на земле, о последней работе, которая у человека остаётся, когда отнимают всё остальное.
— Но этого тепла было мало, — продолжала Марина уже тише. — Ванечка у Валентины родился за три дня до отъезда… прямо в том пункте, где мы ждали отправки.
Слова шли с усилием, как будто каждое возвращало ей то, что она старалась не вспоминать. Валентина чуть отвела взгляд, но не отвернулась.
— Мне повезло: я попала в больницу… да ещё и лежала там долго. Петенька окреп.- Марина на секунду замолчала.
— А Ванечке повезло меньше, — сказала Марина и не подняла глаз. — Через три недели он умер.
В камере на мгновение стало особенно тихо, будто даже чужие люди почувствовали в этих словах что-то такое, что не нуждается в комментариях. Валентина не шевелилась. Только пальцы её, лежавшие на коленях, чуть сжались, и тут же разжались снова.
Марина заговорила дальше, словно боялась остановиться на этом страшном известии.
- У Вали осталось молоко. И Петеньку мы кормим по очереди. Если бы не она, он бы, наверное, не выжил. Сама знаешь, что всю дорогу пришлось голодать.
Ольга посмотрела на Валентину, та не реагировала.
— А как же пелёнки? — спросила Ольга.
Марина не ответила. Она закрыла глаза. Лицо её стало ещё бледнее, губы дрогнули, и Ольга поняла: она не отказывается говорить — она просто уже не может.