Не родись красивой 106
Валентина наклонилась к Марине, и голос её прозвучал мягко, почти по-матерински:
— Устала. Ты лучше поспи.
Марина закрыла глаза и умолкла. Её ладонь по-прежнему поддерживала ребёнка.
Ольга смотрела на этих двух женщин и понимала, какая тяжёлая им выпала доля. Она вдруг почувствовала стыд за свои прежние мысли — за свою жалость к себе, за своё одиночество, которое казалось ей самым страшным. Теперь она видела: ей одной было гораздо легче. И, кроме того, у неё был Коля. Даже если их разлучали, даже если впереди была неизвестность. А у этих двоих — страх потерять ребёнка, ведь одного они уже потеряли.
Ольга видела, как Марина, даже проваливаясь в сон, рукой всё равно ищет ребёнка, проверяет, на месте ли, дышит ли. Сон у неё был не отдыхом, а короткой потерей контроля, от которой она каждый раз вздрагивала.
Ночью Ольга и Валентина спали по очереди. Камера не умела молчать: она шевелилась, вздыхала, скрипела досками, кто-то кашлял, кто-то бормотал во сне, кто-то ворочался, не находя положения. На узких нарах ложились вальтом. У каждого было своё маленькое, выстраданное право на доску — и за это право держались так же крепко, как за хлеб.
Ольга и Валентина менялись местами: пока одна лежала, другая сидела на полу. Сидели, поджав ноги, уткнувшись спиной в доски, берегли своё место и друг друга. Иногда они говорили шёпотом, двумя-тремя словами. Иногда молчали, потому что молчать было легче. И всё равно Ольга чувствовала: рядом с Валентиной ей не так страшно. Не потому что та сильнее, а потому что она держится прямо и не даёт страху овладеть собой.
Марина поднималась редко. Она совсем ослабла. Каждое движение у неё отнимало силы, которых и так почти не осталось. Даже когда Марина спускалась по нужде, назад на полку без посторонней помощи подняться уже не могла. Её подхватывали — Ольга, Валентина, иногда ещё чьи-то руки, — поднимали осторожно, как поднимают больного человека. Марина не благодарила словами — только смотрела благодарно, тихо, и этим взглядом будто извинялась за то, что стала обузой.
Дыхание её было тяжёлым. В груди словно хрипели и клокотали старые меха от старой гармони — и от этого сравнения, пришедшего Ольге непрошено, ей становилось особенно тревожно. Марина пыталась дышать ровнее, но получалось плохо: вдох давался с усилием, как будто воздух был густой и вязкий.
Сырые пелёнки вешали на деревянные прожилки, которые соединяли нары. И от этого в камере становилось ещё сырее и тяжелее. Народ возмущался: кто-то шипел, кто-то ругался, кто-то сердито отмахивался, будто мокрое тряпьё виновато в их собственной беде.
— Опять развесили! Дышать нечем!
— Тут и так сырость, ещё это…
Но Валентина оказалась громкой женщиной. Она не боялась ругаться, вступать в спор и отстаивать своё положение. Она поднимала голову, смотрела прямо — не на тех, кто сильнее, а на тех, кто громче — и отвечала так, что спорщики отступали.
— А вы что предлагаете? — говорила она резко. — Чтобы ребёнок в мокром лежал? Чтобы воспаление подхватил? Вам пелёнки мешают, а мне ребёнка хоронить? Я одного уже похоронила, второго не дам!
Слова эти падали тяжело. После них люди замолкали.
Пелёнки были настолько грязными, что совсем не походили на детские вещи. Но другого не было. Валентина смотрела на эти лоскуты без брезгливости. Понимала, что срочно нужна вода.
На другой день она пошла дежурить к двери. Ждала, когда надзиратели зайдут для осмотра. Время от времени работники тюрьмы заглядывали в камеру — коротко, равнодушно, как в яму — чтобы убедиться, что люди сидят тихо и среди них нет тех, кто умер. В этих визитах не было заботы — была проверка: все ли на месте, всё ли “в порядке”.
Валентина караулила долго, но все же дождалась. Замок стукнул железом и дверь отворилась.
— Дайте, пожалуйста, воды и какую-нибудь посуду помыть ребенка и постирать детские вещи, — попросила она.
Голос у неё был ровный, без истерики. Она говорила не громко, но так, чтобы услышали. И добавила, потому что иначе просьба могла показаться “лишней”:
— Мы несколько недель были в дороге. А с нами младенец.
Высокий тюремщик посмотрел на неё с презрением, будто сама просьба была дерзостью. И громко, на всю камеру, сказал:
— Не положено.
Второй, меньшего роста, согласно кивнул головой, как кивают там, где уже решено. Валентина обрадовалась, просидела у двери весь день. Но воду ей так и не принесли.
Но она не покидала свой пост. И дождалась. Уже поздним вечером, когда в камере стало тише и люди забывались на своих местах, зашёл тот самый невысокий надзиратель с двумя вёдрами: пустым и полным воды. Он остановился у двери, оглядел темноту, будто выбирал, к кому обращается, и спросил:
— Ты воды просила?
— Я, я, — тут же отозвалась Валентина и быстро поднялась.
Она подошла ближе, поклонилась и попросила:
— А не мог бы ты, милый человек, принести горячей водички? Ребёнок ни разу не мытый, весь в корке.
Мужик стоял у двери, будто раздумывал, стоит ли связываться. Камера затаилась. Никто не вмешивался, но все слышали. Он ничего не ответил сразу. Только, выходя, бросил:
— Жди.
И он не обманул. Принёс через какое-то время полведра горячей воды.
Ольга уже ждала. Она стояла рядом с Валентиной и держала мальчонку.
Они придвинулись ближе к стене недалеко от двери. В этом углу было прохладнее, тянуло от стен, но здесь было темнее. А женщинам как раз и нужен был такой угол, чтобы никто не мог понять, что происходит. Вода была тёплой. Ольга опустила пальцы, почувствовала мягкое тепло и блаженство .
Петенька, словно понимая важность момента, не кричал. Впрочем, он не кричал никогда. Но сейчас он сопел от удовольствия.
Валентина быстро и аккуратно обращалась с Петей. Она купала его в ведре в тёплой воде. Держала уверенно, осторожно возила тряпицей по измученному тельцу.
— Вот так. Хорошо. Молодец, — говорила Валентина ребёнку, поливая его из ладошки водой на голову и на всё его маленькое тело. — Будешь теперь чистым.
Завернули ребёнка в Ольгину рубашку — по сравнению с Маринкиным тряпьём она выглядела довольно чистой. Младенца закутали в одеяло и отнесли Марине, а сами радовались тёплой воде. Мочили тряпки, обтирали своё тело, осознавая, что случилось настоящее чудо. Делали всё быстро, тихо, не привлекая внимания. Но они знали наверняка: вся большая камера смотрит в этот тёмный угол, и люди готовы оставить свои места, чтобы броситься к воде.
Воду берегли и не давали упасть ни единой капли. Даже мутная и остывшая, она была на вес золота. Ольга с Валентиной отчаянно жмыхали вещи и пеленки. А люди уже подступали со всех сторон. Сначала робко, а потом все более уверенно они мочили свои тряпки. Двигались молча и торопливо: каждый понимал, что здесь ничего не бывает “на всех”. Сначала в ведре еще плескалась мутная жидкость, но и она уходила быстро и как то враз закончилась.
Валентина радовалась, что им повезло и удалось накупать Петеньку. При дневном свете Ольга увидела что маленькое тело было покрыто болячками и сыпью, что кожа местами воспалена и болезненно краснеет пятнышками.
Сердце у Ольги сжалось. Она смотрела и не понимала, как это возможно — чтобы такой маленький человек терпел так много и молчал.
— Бедняжка, — проговорила она тихо. — Ему же, наверное, больно… а он не плачет.
Валентина ответила не сразу.
— Плакал сначала, пока силы были, — сказала она. — А сейчас, видимо, силёнок ни на что не хватает. Но жив, и слава Богу. Главное — сохранить живым.
Марина лежала и слушала эти разговоры. Лежала с закрытыми глазами, и слёзы беззвучно текли по её щекам. Ольга заметила это не сразу: слёзы не сопровождались ни всхлипом, ни движением, просто стекали, одна за другой, оставляя на бледной коже тёмные дорожки. Было ясно: она переживает и жалеет сына так, что не может выразить словами. К тому же, её пугала болезнь. Она делала её слабой именно тогда, когда ей больше всего нужны были силы.
— Я поправлюсь? — тихо спросила Марина.
Валентина откликнулась сразу.
— Поправишься, Марина, поправишься. Ты не расстраивайся. Приедем на место, обустроимся. Там будет легче. И Петя немножко подрастёт. Так что потерпи, родная.