Есть такие дни, когда с утра ничего не предвещает. Обычный заказ, обычный адрес, обычная сумка с инструментами. Я приехал на объект, поздоровался с консьержем, поднялся на лифте. Обычный день.
Догадывался ли я, чем это кончится? Нет.
Дверь открыла Люба. Высокая, ухоженная, с той особой небрежностью в облике, которая на самом деле стоит очень приличных денег. Лет тридцати пяти, легкое платье, волосы убраны как будто второпях. Провела меня в кабинет, показала фронт работ, вышла. Коротко, вежливо и по делу.
Муж на переговорах. Придет не раньше вечера.
Я занялся кабелем.
Квартира была огромная. Не «большая», а именно огромная – такая, где от прихожей до кухни добираешься минуты три, если не торопиться. Потолки под три с половиной метра, окна от пола до потолка, панорама на полгорода. Мрамор, золото, бархат. Все блестит, все вычищено как в витринах ювелирного магазина.
Вот честно – здесь явно никто не жил. Так бывает в гостиничных номерах класса люкс: роскошь есть, а жизни нет. Ни рисунков на холодильнике, ни книг на тумбочке, ни кружки с засохшим чаем, как будто никто не живет.
Часа через полтора я уже почти закончил. Замотал коннекторы, прозвонил линию, убрал за собой мусор. Собрал сумку с инструментами – тяжелую, килограммов двадцать точно – и пошел искать хозяйку, чтобы подписать акт.
Нашел ее на кухне. Она стояла у окна с чашкой кофе и смотрела вниз – на город. Я кашлянул. Она обернулась.
– Закончили уже?
– Да, все готово. Можете проверить сигнал.
Она кивнула, но с места не двинулась. Просто смотрела на меня с каким-то странным выражением – не оценивающим, не игривым, а скорее... усталым.
– Хотите воды? – спросила она.
– Не откажусь, – сказал я. – Жарко сегодня.
Воды она мне налила. Поставила стакан на стол. Я выпил. Поблагодарил. Потянулся за актом.
– Или, – сказала Люба, и в голосе ее было что-то такое, что я замер с ручкой над актом, – может, сначала душ? У вас на лбу испарина.
Я поднял на нее взгляд.
Она не улыбалась. Смотрела спокойно, чуть приподняв бровь, – как человек, который предлагает совершенно обычную вещь и сам прекрасно понимает, что это не совсем обычная вещь.
Вот тут мне надо было сказать «спасибо, не нужно» подписать бумаги и идти.
Я этого не сказал.
Что хочу сказать в свое оправдание: здравый смысл в тот момент, судя по всему, вышел покурить и не вернулся.
Потом было то, чего я здесь описывать не стану – не потому что скрываю, а потому что это уже совсем другая история. Скажу только, что ванная комната в той квартире была размером с мою однушку на Бутырке, а полотенца там были мягче, чем любая подушка, на которой я когда-либо спал.
Прошло какое-то время. Мы лежали в спальне – обессиленные, молчаливые, совершенно расслабленные. За окном гудела Москва, солнце уже клонилось к западу, где-то внизу сигналила пробка. Я смотрел в потолок и думал, что жизнь, в общем-то, штука непредсказуемая.
И в этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ.
Знаете, как бывает в кино, когда что-то происходит, время замедляется, герой все видит как в рапиде? Вот у меня было ровно все наоборот. Время ускорилось раза в четыре и я сам ускорился вместе с ним.
Люба вскочила молча, без паники, с какой-то хирургической четкостью движений.
Я вскочил следом.
Те несколько секунд я помню до сих пор – удивительно четко. Как умудрился попасть в штанину с первого раза, где нашел второй носок (он оказался под кроватью), как успел застегнуть рубашку не на ту пуговицу и даже не заметил этого.
«В армии за такой рывок давали бы увольнительные», – подумал я потом, уже сидя в машине. Но это потом.
А тогда Люба схватила меня за руку – одной рукой меня, другой мою сумку с инструментами – и потащила куда-то в глубь квартиры. Я еле успевал переставлять ноги. Мы миновали коридор, еще один коридор, какую-то комнату с зеркалами, и вдруг она распахнула узкую дверь и буквально впихнула меня внутрь вместе с сумкой.
Щелкнул замок снаружи. Стало темно.
Несколько секунд я просто стоял и дышал. Потом глаза начали привыкать к темноте, и я понял, где нахожусь.
Гардеробная.
Длинная, узкая, с двух сторон – вешалки. На вешалках – шубы. Много шуб. Норка, песец, что-то длинное и темное, что я в темноте даже не смог опознать. Они висели вплотную друг к другу, и стоять среди них было как стоять в лесу – только лес был теплый, пушистый и пах дорогими духами.
В другой ситуации, может, это даже было бы смешно. В той ситуации мне было откровенно страшно.
Я прижался спиной к стене – насколько позволяла сумка – и прислушался. Сквозь дверь доносились голоса. Мужской – низкий, уверенный, с той особой интонацией людей, привыкших что их слушают. Женский – Любин, легкий, непринужденный, ни капли не встревоженный. Они о чем-то разговаривали. Слов я почти не разбирал.
Мое воображение в этот момент работало на полную мощность и почему-то только в негативном направлении.
Я представлял, как муж – судя по голосу, человек лет пятидесяти, крупный, с большими руками – идет по квартире. Заходит в спальню. Замечает что-то не то. Смятая постель. Лишнее полотенце. Запах чужого одеколона.
Потом идет к гардеробной. Открывает дверь.
И видит меня – взлохмаченного, с криво застегнутой рубашкой, с двадцатикилограммовой сумкой инструментов, прижатого к стене между норковой шубой и чем-то из каракуля.
Я мысленно начал составлять завещание.
Квартиру оставить маме. Инструменты – Лехе из бригады, он давно на мой перфоратор поглядывал. Машину... машину, наверное, никому не надо, она и при жизни едва ехала.
Снаружи голоса стихли. Потом хлопнула дверь – кажется, входная. Потом тишина.
Я ждал.
Тишина была оглушительная. Такая, в которой начинаешь слышать собственное дыхание, собственное сердцебиение и это уже совсем некстати – настойчивые сигналы мочевого пузыря, который в критических ситуациях почему-то всегда решает, что именно сейчас самое время.
Я мысленно сказал мочевому пузырю: «Потерпи. Это вопрос выживания».
Мочевой пузырь ответил, что ему все равно.
Я переступил с ноги на ногу и задел плечом шубу. Она закачалась, задела соседнюю. По гардеробной прокатился легкий шорох.
Я замер. Ничего. Тишина.
Потом до меня дошло кое-что еще: квартира наверняка на сигнализации. Если я сейчас выйду сам – датчики движения, охрана, скандал. Если меня найдут здесь – тоже скандал, только хуже. Выходов у меня не было вообще – разве что высадить дверь плечом и бежать сломя голову, надеясь, что лифт окажется на этаже раньше, чем муж меня догонит.
Я уже почти решился. И тут за дверью раздались шаги. Шаги были легкие. Женские.
Я выдохнул.
– Серёж, – зашептали в замочную скважину. – Серёж, ты там живой?
– Пока да, – прошептал я в ответ. – Но это временно.
– Слушай внимательно. Я сказала ему, что вернулась за сумочкой – забыла. Он ждет меня у лифта, мы едем в ресторан. У тебя минуты три, может четыре. Выходишь, идешь к лестнице – не к лифту, к лестнице, – спускаешься на первый сам. Там направо, выход во двор. Понял?
– Понял, – сказал я.
– Что?
– Ты... очень хладнокровный человек.
Она помолчала секунду.
– Не ты один думал, что муж вернется только к вечеру, – ответила она тихо, и в голосе ее было что-то такое, что я не стал задавать лишних вопросов.
Щелкнул замок.
Я выскользнул в прихожую – бесшумно, насколько позволяла двадцатикилограммовая сумка. Постоял секунду, прислушался. Тихо. Пошел к лестнице – быстро, но без бега, потому что в коридоре могли быть камеры, а бегущий мужик с сумкой выглядит куда подозрительнее, чем спокойно идущий мужик с сумкой.
Лестница встретила меня гулкой тишиной. Двадцать два этажа вниз – это, доложу я вам, то еще удовольствие с тяжелой сумкой. Ноги гудели уже на десятом. На пятом я пожалел, что не занимаюсь спортом. На третьем пообещал себе купить абонемент в зал. На первом был готов пообещать что угодно, лишь бы выйти на улицу.
Вышел.
Направо, как и сказала Люба, – и вот он, двор. Я пересек его неторопливым шагом человека, который только что закончил рабочий день и ни о чем таком не думает. Кивнул какой-то бабушке на лавочке. Она кивнула в ответ.
Моя машина стояла там же, где я ее оставил. Старая «девятка» цвета «мокрый асфальт», с треснутым боковым зеркалом и глушителем, который дребезжал на оборотах. Я закинул сумку на заднее сиденье, сел, захлопнул дверь. Руки затряслись только тогда.
Я сидел в машине минут пять, наверное. Просто сидел и смотрел в лобовое стекло. За ним шла обычная московская жизнь – люди, машины, голуби на бордюре. Никто не бежал за мной. Никакой охраны. Никакого разъяренного мужа с большими руками.
Пронесло.
Я завел двигатель. «Девятка» заурчала, недовольно кашлянула выхлопной трубой и тронулась с места.
Пока ехал по МКАД, в голове у меня всплывали разные картинки. Квартира с бездушной роскошью. Шубы в темноте. Любин шепот через замочную скважину – спокойный, без единой лишней эмоции. «Не ты один думал, что муж вернется только к вечеру.».
Вот это последнее я не мог выкинуть из головы еще долго.
Не потому что обидно, нет, не обидно, я не строил никаких иллюзий. А потому что в этих словах было столько всего: и скука, и одиночество, и что-то еще – то, для чего я не могу подобрать точное слово. Может, отчаяние. Может, просто усталость от жизни, в которой все есть, а жить – не для чего.
Богатство защищает от многого. Но не от неинтересной жизни.
Я это понял тогда, на МКАД, под дребезжание глушителя и гудение московских пробок.
А потом дал себе зарок, принятый в гардеробной: со скучающими женами состоятельных мужей – никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги, ни в какую жару. Потому что гардеробная с шубами – это еще цветочки. Бывает и хуже.
Бригадир потом спросил, как прошел объект.
– Штатно, – сказал я. – Кабель проложен, акт подписан.
– Там еще один похожий будет на следующей неделе, снова поедешь?
Я подумал секунду.
– Лучше дай мне офисы, – сказал я. – Люблю офисы. Там нет неожиданностей.
Бригадир согласился: мол, как знаешь.
Я знаю. Теперь точно знаю.
Скажите честно: вы бы удержались? Или инстинкт самосохранения тоже вышел бы покурить в самый неподходящий момент?