Семь лет он привозил ей что-нибудь из каждой командировки. Однажды привез коробку шоколада из Питера, она обрадовалась как ребенок. Магнитики, чай в красивой упаковке. Однажды брелок в виде самолетика, она носила его целый год, пока он не сломался.
В этот раз он купил духи. В дьюти–фри, маленький квадратный флакон в темной матовой коробочке. Она любила такие, французские, с запахом который он не умел описать, но всегда узнавал. Продавщица спросила: «Это подарок?» Он сказал: «Да». Она улыбнулась. В самолете все думал, как она откроет дверь, он же на день раньше приедет, она не ждет, удивится, и скажет что-нибудь вроде: ну надо же.
Духи так и лежали на заднем сиденье, когда он вез ее чемодан обратно в гостиницу.
До конца командировки оставался еще один день, но все уже закончилось: встреча прошла плохо и все разошлись ни с чем. Богдан сидел в номере с видом на парковку, смотрел на мокрые крыши чужих машин и думал, что можно было бы погулять, посмотреть город. Он тут всегда только в аэропорту и в гостинице. Но не хотелось. Хотелось домой.
Он открыл приложение авиакомпании и увидел: есть рейс сегодня, одно место, доплата смешная.
Вика думала, что он прилетит завтра. Богдан решил не звонить, пусть будет сюрприз. Представил, как позвонит в дверь, она откроет в своем домашнем халате с карманами, с чашкой чая, скажет: ты что, раньше? А он скажет: а что, нельзя?
Это потом, уже ночью, стоя у двери гостиничного номера с ее чемоданом в руке, он вспомнит про этот сюрприз.
Командировки Богдан не любил. Всегда одно и то же: пять дней в чужом городе среди людей, которым до него нет никакого дела, чужая кровать, которая никогда не бывает такой же, как своя, чужой кофе из автомата в коридоре, горький, без запаха, и окно с видом на парковку или на другой такой же дом, где тоже чьи–то окна, тоже чужие.
Богдан терпел все это, потому что знал: будет скоро дома. Будет свой диван – продавленный, который Вика каждое лето предлагала выбросить, а он все время отказывался, потому что привык и потому что нормальный еще. Будет своя кухня с треснутой плиткой у окна, которую он собирался переложить уже второй год, да все откладывал. Будет Вика – в том самом домашнем халате, с чаем, с телевизором, который она смотрела всегда.
Он любил возвращаться. Это было, наверное, единственное хорошее в командировках – момент, когда они заканчиваются.
Накануне вечером она звонила – он еще думал тогда, что прилетит завтра.
– Скучаю, – сказала она. – Скорее возвращайся уже.
– Завтра, – ответил он.
– Ну и хорошо. – Помолчала секунду. – Утку сделаю, ту, с яблоками. Хочешь?
– Хочу.
– Тогда лети давай. – И он чувствовал как она улыбнулась.
Самолет приземлился в половине седьмого. Богдан прошел через зал прилета быстро. Только ручная кладь с собой. Нашел машину на стоянке, бросил сумку на заднее сиденье. Навигатор с треснутым уголком экрана предложил маршрут домой. Богдан отклонил, поехал сам, дорогу знал наизусть.
Октябрь в этом году был мокрый и злой, без всякого перехода – сразу холодно, сразу темно, сразу дождь, как будто осень торопилась куда–то и не стала возиться с постепенностью. Асфальт блестел под фонарями, машин было мало, светофоры переключались медленно. Богдан ехал в среднем ряду, слушал радио – что–то без слов, просто чтобы не было тишины. И думал о том, что дома, тепло и пахнет ее духами.
Центр он объезжал обычно через Садовую, там не бывает пробок после восьми и светофоров меньше. Гостиница «Централь» стояла на углу Садовой и Речной, четыре этажа, темный фасад с вывеской. Богдан проезжал мимо нее сотни раз и ни разу не смотрел.
Посмотрел в этот раз.
Машина заглохла сама – прямо на светофоре у перекрестка, за полквартала до поворота домой. Богдан выругался, повернул ключ – раз, другой, – двигатель заглох, не заводился. Он потянулся к телефону, чтобы вызвать эвакуатор и тут краем глаза увидел ее.
Телефон так и остался в руке.
Она шла по тротуару в бежевом плаще. Богдан узнал плащ раньше, потом лицо, потом походку. Рядом с ней шел невысокий мужчина в светлом пиджаке. Они не держались за руки. Просто шли рядом и она что–то говорила, слегка наклонив голову в его сторону, а он слушал и улыбался.
Богдан смотрел на нее через стекло.
Сзади сигналили – светофор уже давно переключился. Он не тронулся. Смотрел, как они подходят к входу в гостиницу, как мужчина придерживает стеклянную дверь, как Вика входит, не оглянувшись. Дверь закрылась.
Богдан опустил телефон на колени. Смотрел на то место, где она только что была, – тротуар, мокрые плиты, фонарный столб. Потом снова повернул ключ. Двигатель завелся.
Он прижал машину к тротуару. Вышел.
Холодный мокрый воздух ударил сразу в лицо. Богдан застегнул куртку до верха и пошел к входу в гостиницу.
Небольшой холл был тихим, наполненным ненавязчивым джазом из невидимых динамиков и ароматом чужих духов, слившихся в единый, характерный для гостиницы запах. Стойка из темного дерева у правой стены, за ней молодой портье в бордовом жилете. Смотрел в монитор, не поднимая головы. У дальней стены пластиковая ваза с белыми лилиями, уже подвяли, стояли, видимо, с прошлой недели, и никому не было до них дела.
Лифт был один, в углу. Дверцы как раз закрывались, и Богдан успел увидеть: бежевый плащ, светлый пиджак.
Он подошел к стойке.
– Добрый вечер, – сказал портье, не поднимая глаз.
– Добрый, моя жена только что поднялась. Виктория. Мне нужно кое–что передать, не хочу звонить, она ждет.
Портье посмотрел на него оценивающе.
– Документы.
Богдан достал паспорт. Портье сверил, поклацал по клавишам.
– Четыреста двенадцатый. Четвертый этаж, направо по коридору.
– Спасибо.
В лифте зеркало в полный рост. Богдан смотрел на свое отражение – темные волосы с сединой на висках, широкие плечи, усталое лицо человека, который только что с самолета и который еще не совсем понимает, что именно происходит, хотя все уже понятно. Один, два, три, четыре.
Двери открылись.
Коридор узкий, с бордовой ковровой дорожкой и желтым светом настенных ламп. Номера по правой стороне: 408, 410, 412.
Богдан остановился у двери с цифрой 412.
За дверью были голоса. Ее голос он узнал сразу. Постучал настойчиво три раза.
За дверью стало тихо. Потом шаги – босиком по полу. Щелкнул замок.
Вика открыла дверь в белом гостиничном халате, с распущенными волосами, и первую секунду смотрела на него с той легкой полуулыбкой, с которой открывают дверь, не ожидая ничего важного. Потом увидела и улыбка сошла.
– Богдан...
Он смотрел на нее. За ее спиной – стандартный номер: две прикроватные лампы, смятая постель, пиджак на спинке стула. Мужчина стоял у окна, без пиджака, в белой рубашке. Смотрел на Богдана с осторожным спокойствием человека, которого застали, но который еще не решил, что с этим делать.
Богдан шагнул через порог.
– Уйди, – сказал он мужчине. Тихо. Без крика.
– Богдан, стой. – Вика быстро встала между ними и подняла руку, как будто он собирался куда–то идти. – Не надо. Дай я объясню.
– Уйди, – повторил Богдан, глядя мимо нее.
– Ты что, не слышишь? Я говорю – подожди!
Мужчина взял пиджак со стула. Посмотрел на Вику и пошел к двери. Богдан не отступил. Стоял, пока тот не ушел и дверь за ним не закрылась.
Они остались вдвоем.
Вика стояла посреди номера и смотрела на него.
– Ну и что теперь? – спросила она первая.
– Сколько? – спросил Богдан.
– Что – сколько?
– Сколько времени это продолжается.
Она помолчала. За окном слышно было, как идет дождь.
– Полгода, – сказала она. – Почти.
– Ты его любишь? – спросил он.
Пауза была слишком долгой для ответа «нет».
– Я не знаю, – сказала она тихо.
– Ясно.
– Богдан, послушай. – Она сделала шаг к нему. – У нас с тобой давно уже... мы же оба знаем, что у нас давно уже не так. Ты сам это чувствуешь, не надо делать вид.
– Не надо делать вид, – повторил он.
– Ну ты же понимаешь, – сказала она, и в этом «ну ты же понимаешь» было все – и усталость, и привычка, и то, как она всегда закрывала разговор этой фразой, когда не хотела объяснять.
Богдан посмотрел на нее – на распущенные волосы, на гостиничный халат и подумал: семь лет. Семь лет он возвращался домой и радовался, что возвращается. Семь лет привозил шоколад и магнитики и брелоки в виде самолетиков. Семь лет думал, что знает, к кому едет.
– В этот раз – нет, – сказал он. – Не понимаю.
Повернулся и вышел.
В лифте он стоял, глядя на закрытые двери. Один, два, три, четыре. Первый этаж.
В холле тот же джаз все еще играл, а может другой, не разберешь. Портье смотрел в монитор. Лилии в вазе так и стояли, никому не нужные.
Богдан вышел на улицу, дошел до машины, сел, закрыл дверь. На заднем сиденье лежал пакет с духами – в темной матовой коробочке. «Это подарок?» – «Да».
Он посидел так несколько минут, глядя в лобовое стекло, по которому стучал дождь. Потом завел машину и поехал домой.
Квартира встретила его тишиной. На вешалке в прихожей висел второй ее плащ, тапочки у дивана стояли. На кухне на краю раковины чашка с засохшей каемкой от чая – поставила и забыла, как обычно.
Богдан снял куртку, повесил, прошел на кухню. Поставил чайник – не потому что хотел чаю, просто руки сделали это сами, привычно. Пока закипал чайник, смотрел в темное окно: двор, мокрые деревья, фонарь, который мигал уже года три и которого никто не чинил. Богдан смотрел на этот фонарь, слушал, как чайник набирает температуру и просто стоял и смотрел, потому что пока не понимал, что дальше то делать.
Выключил и пошел в спальню.
Ее красный чемодан стоял на верхней полке шкафа, с маленьким замком на молнии, ключ она всегда клала во внешний карман, чтобы не искать. Богдан снял чемодан, поставил на кровать. Потом пошел к комоду.
Блузки – в одну сторону, брюки – в другую. Он складывал аккуратно, не торопясь, пока мысли была где–то в другом месте, в том коридоре с бордовой дорожкой, у двери 412. Нашел в ящике ее темно–синюю кашемировую шаль, которую она привезла из Стамбула три года назад. Богдан сложил ее положил сверху. Из ванной принес косметичку, не открывал, положил как есть. Крем с прикроватной тумбочки. Книгу, она читала ее уже недели три, все не могла дочитать до конца, говорила: скоро, скоро.
«Семь лет», – подумал он, держа книгу в руках.
Положил книгу в чемодан. Закрыл. Застегнул молнию. Богдан взял чемодан и вышел из спальни. В прихожей задержался на секунду. Все это было на своих местах. Все это было как обычно.
Вот и все.
В гостиницу он вернулся в начале одиннадцатого. Припарковался на той же стороне, взял чемодан с заднего сиденья.
В холле уже другой портье, пожилой, в тех же бордовых жилетах, видимо, форма такая, листал планшет. Поднял глаза на Богдана, на чемодан.
– Четыреста двенадцатый, – сказал Богдан. – Я раньше заходил. Вещи жены оставлю.
Портье кивнул. Четвертый этаж. Бордовая ковровая дорожка. Желтый свет настенных ламп.
За дверью тишина.
Богдан поставил чемодан у двери, поправил, чтобы стоял ровно, не заваливался.
Постоял. Развернулся и пошел к лифту.
Машина стояла на парковке, мокрая, под фонарем. Богдан сел за руль, закрыл дверь. Ключ в замке. За окном отражения фонарей в лужах, редкие машины. Окна гостиницы светились. На четвертом одно окно в конце, горело ровным желтым светом.
Богдан смотрел на это окно.
На заднем сиденье лежал пакет с духами. Он обернулся, взял его. Подержал. Потом вышел из машины, подошел к урне у входа и опустил пакет внутрь.
Вернулся. Сел. Закрыл дверь.
Думал, что надо завтра позвонить на работу, сказать что вернулся. Что в холодильнике, наверное, пусто. Она на себя одну не готовила, это он знал. Что треснутая плитка на кухне так и ждет его второй год, и чинить ее теперь незачем, а потом подумал: нет, почему незачем, надо починить.
Он еще посидел в темноте. Потом достал телефон, открыл контакты, пролистал нашел: Серега. Институтский друг, живет один на Северной, никогда не спит до часу, это Богдан знал точно.
Написал: «Не спишь? Мне надо куда–то деться на ночь».
Ответ пришел сразу – Серега всегда отвечал сразу.
«Давай. Код домофона прежний».
Богдан убрал телефон. Повернул ключ. Двигатель завелся тихо, ровно. Выехал с парковки. Не оглянулся.
Серега жил на Северной, в старой пятиэтажке с облупленным козырьком над входом и домофоном, у которого не работала подсветка – надо было набирать код на ощупь, в темноте. Замок щелкнул.
Третий этаж, дверь направо. Серега открыл еще до звонка. Услышал шаги на лестнице, вышел в коридор в растянутой футболке и тапочках, с кружкой чая в руке. Посмотрел на Богдана. На сумку через плечо.
Ничего не спросил.
– Проходи, – сказал только. – Чай будешь?
– Буду.
В квартире у Сереги было так, как бывает у одинокого мужика, который не очень следит, но и не запускает. Стопка книг на полу у дивана, пара немытых кружек на столе, на подоконнике кактус, который почему–то не засох, хотя должен был. Из телевизора шел какой–то фильм. Серега убрал звук совсем, когда Богдан вошел.
Богдан сел на диван. Серега принес два чая – поставил на стол, сел в кресло против него, взял свою кружку, отпил.
Молчали.
За окном шел все тот же октябрьский дождь, как будто ему тоже некуда было торопиться. Богдан смотрел в темное окно, держал кружку двумя руками.
– Вика? – спросил Серега.
– Да, – сказал Богдан.
Они допили чай. Серега ушел на кухню, вернулся с пледом, бросил на диван.
– Подушка в шкафу. Ванная – вторая дверь.
– Спасибо.
– Да ладно. – Серега зевнул, потянулся. – Я пошел спать. Ты как хочешь.
Богдан лег, укрылся пледом и уставился в одну точку. Дождь за окном. Кактус на подоконнике. Он лежал и слушал дождь, пока не заснул.