– Кать, задержись. Накладные надо добить. Часик, не больше.
Олег Валерьевич стоял у моего стола. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу — всегда на одну, никогда на две. Рука уже тянулась к моему плечу. Хлоп. Лёгкий, дружеский, почти отцовский. Как будто не приказ, а просьба. Как будто я могу отказаться.
Было без десяти шесть. Четыре года назад, осень двадцать второго. Я работала в компании два месяца, и это была первая просьба. Тогда я ещё не знала, что «часик» — это три. Что «задержись» — это не вопрос. И что Олег Валерьевич, который просит задержаться, сам уйдёт ровно в шесть.
Ровно. В. Шесть. Как поезд по расписанию. Как аптека по графику. Как солнце за горизонт — можно часы сверять. Он встал, надел пиджак, сказал «всем спасибо, до завтра» и вышел. Дверь закрылась мягко. А я осталась.
Накладные я добивала до половины девятого. Два часа сорок минут. Не часик. За окном стемнело, охранник внизу включил верхний свет, уборщица прошла по коридору с ведром. Я сидела одна в офисе на шесть столов и смотрела на часы на запястье. Тонкие, с кожаным ремешком. Мама подарила на тридцатилетие. «Чтобы всегда знала, сколько времени». Ирония.
Когда вышла на парковку, было уже темно. Маршрутки ходили раз в двадцать минут, но в это время — реже. Я ждала пятнадцать минут. Потом ехала сорок. Дома подогрела вчерашний суп и легла. Утром — к десяти. Как обычно.
Олег Валерьевич ничего не сказал. Ни «спасибо». Ни «извини, что задержал». Утром он пришёл, сел за стол, открыл ноутбук. Как будто вчерашнего вечера не было. Как будто я не просидела три часа одна, пока он ехал домой, ужинал и смотрел телевизор.
Через неделю — снова. «Кать, задержись. Акты сверки». Хлоп по плечу. Пиджак. Дверь.
Четыре года я работаю менеджером по логистике. Оклад — тридцать девять тысяч. График — с десяти до шести, пять дней. В договоре — восемь часов. Восемь. Не десять. Не одиннадцать. Восемь.
После третьей задержки я открыла ежедневник. Кожаная обложка, клетчатые страницы. Я люблю записывать — это помогает думать. На чистой странице, в правом верхнем углу, написала: «Переработки». Первая строчка: «12 октября 2022. Накладные. 2 ч 40 мин. Оплата — 0». Вторая: «19 октября 2022. Акты сверки. 3 ч 10 мин. Оплата — 0». Третья: «2 ноября 2022. Реестр поставок. 2 ч 15 мин. Оплата — 0».
Три строчки за полтора месяца. Я тогда подумала: ну, может, это сезон. Конец года, все загружены. Пройдёт.
Не прошло.
К концу первого года строчек было двадцать одна. Я считала в январе, сидя дома с чашкой чая. Двадцать одна задержка. Среднее время — два часа сорок минут. Итого — пятьдесят шесть часов. Семь полных рабочих дней. Бесплатно.
Я посмотрела на эти цифры и подумала: наверное, это нормально. Все же задерживаются. Игорь задерживается. Даже Оля из бухгалтерии иногда. Это просто работа. «Мы же команда», как говорит Олег Валерьевич.
Он говорил это часто. «Мы же команда, Кать». Перед тем как попросить. После того как попросил. Иногда — вместо «спасибо». «Мы же команда» — универсальная фраза. Ей можно заменить всё: и благодарность, и извинение, и доплату.
Второй год был хуже. Двадцать четыре задержки. Восемьдесят семь часов. Я считала в ежедневнике, и цифры казались абсурдными. Одиннадцать рабочих дней. Почти две с половиной недели. За которые мне не заплатили ни рубля.
В марте я попросила отгул. День рождения дочки подруги — я обещала прийти, помочь с тортом, побыть с детьми. Обещала за месяц. Подошла к Олегу Валерьевичу.
– Олег Валерьевич, можно в пятницу отгул? Я за прошлый месяц четыре раза задерживалась, в общей сложности — десять часов.
Он посмотрел на меня. Рубашка, одна пуговица, прищур.
– Кать, ну какой отгул? Сезон. Давай после.
– Когда после?
– Посмотрим. Сейчас не могу.
Я не пошла на день рождения. Позвонила подруге, извинилась. Она сказала: «Опять работа?» Я сказала: «Да». Повесила трубку и посмотрела на часы. Без четверти шесть. Олег Валерьевич надел пиджак.
– Всем спасибо. До завтра.
Дверь. Тишина.
Я попросила отгул ещё четыре раза за следующие два года. Один раз отпустили — в сентябре, когда нужно было к зубному. Четыре отказа из пяти. А задержки — по два-три раза в неделю в сезон.
На совещании в конце второго года Олег Валерьевич стоял у доски с графиками. Наши графики. Мои накладные, мои реестры, мои сверки.
– Отдел логистики — лучший по показателям за квартал! Спасибо команде!
Он посмотрел на меня. Улыбнулся. Хлоп по плечу. Рука тяжёлая, ладонь широкая.
Я не знала, что сделать с этим «спасибо». Спасибо — за восемьдесят семь часов бесплатной работы? Спасибо — за отгулы, которых не дали? Спасибо — за вечера, которые я провела одна в офисе, пока он ехал домой к семье?
После совещания я поймала его в коридоре.
– Олег Валерьевич, если мы лучшие — может, переработки оплатите? Хотя бы за этот квартал.
Он остановился. Посмотрел на меня. И рассмеялся. Не зло. Искренне. Как будто я рассказала хороший анекдот.
– Кать, ну ты шутница. Какая оплата? Это же не переработка — это помощь. Мы же команда.
И пошёл дальше. Ботинки стучали по коридору. Начищенные, коричневые.
Я стояла и чувствовала, как пальцы на левой руке — той, где часы — сжались в кулак. Не от злости. От чего-то другого. От ощущения, что стена, в которую ты стучишь четыре раза, — глухая. И будет глухой. Всегда.
Вечером Игорь подсел ко мне в курилке. Он не курил — просто выходил подышать. Тридцать девять лет, в компании восемь, лицо человека, который давно всё понял и ни с чем не спорит.
– Кать, ты в курсе, как он табель подаёт?
– Что значит — как?
– Чистый. Восемь часов, пять дней. Никаких переработок. Мы по бумагам уходим ровно в шесть. Все. Каждый день.
Я молчала. За четыре года ни разу не заглядывала в табель. Не думала об этом.
– Откуда знаешь?
– Девочки в кадрах показали. Случайно. Я спросил, почему мне переработку не начислили. Они удивились. Сказали — по табелю у нас переработок нет. Вообще. За весь год.
По бумагам — я ухожу в шесть. Каждый день. По бумагам — никаких задержек. Восемьдесят семь часов, которые я записала в ежедневник, — не существуют. Их нет. Я сидела до девяти, до половины десятого, до десяти — и этого не было. Потому что табель чистый.
Я пришла домой, открыла ежедневник. Перелистала страницы. Два года записей. Даты, часы, минуты. Накладные, реестры, акты, сверки. Всё — моим почерком, с пометками. Это было. Я знаю. Мои запястья знают — они болели от мышки к девяти вечера. Мои глаза знают — щипало от монитора в пустом офисе. Моя маршрутка знает — поздняя, полупустая, с запотевшими окнами.
Было. Но по бумагам — нет.
Третий год я терпела. Четвёртый — почти терпела. Переработок стало меньше, но не потому, что Олег Валерьевич изменился. Просто в отдел пришла Света — двадцать семь лет, новенькая, глаза ещё горят. Часть задержек перекочевала на неё.
Света пришла ко мне через месяц.
– Кать, он всегда так? В шесть — до свидания, а мы до девяти?
– Всегда.
– И ничего нельзя сделать?
– Я пять раз просила отгул. Дали один.
Света замолчала. Посмотрела на свои руки. На мои. На часы на моём запястье.
– А почему ты не уволишься?
Хороший вопрос. Зарплата нормальная — для нашего города. Коллектив — нормальный. Работа — нормальная. Только вечера — не мои. И часы, которые мне не принадлежат, хотя они — на моей руке.
В пятницу, в конце рабочего дня, Олег Валерьевич вышел из кабинета. Встал посередине офиса. Шесть столов, четыре человека. Я, Света, Игорь, Маша из смежного отдела — помогала с отчётом.
– Команда, небольшое объявление. Кто задерживается — тот в команде. Кто уходит ровно в шесть — тот «просто сотрудник». А мне нужны командные игроки. Правда, Кать?
Он посмотрел на меня. С улыбкой. Все посмотрели на меня. Потому что я задерживалась чаще всех. Потому что я — «командный игрок». Потому что я — пример.
Я улыбнулась. Как всегда. Автоматически.
Олег Валерьевич в 18:00 надел пиджак. «Всем спасибо». Дверь.
Он ушёл. Командный игрок, который не задерживается ни на минуту. Ни на одну минуту за четыре года. Я проверяла. В ежедневнике есть отдельная колонка: «Время ухода О.В.» Сорок семь отметок. Все — 18:00. Плюс-минус три минуты. Ни одной задержки. Ни одной.
Вечером я осталась до 20:30. Света ушла в семь — муж ждал. Игорь — в половине восьмого. Я — одна. Опять. Монитор, мышка, таблица, тишина. За стеной охранник смотрел что-то на телефоне — я слышала приглушённый смех из динамика.
Я перестала оставаться. Просто перестала. Два дня подряд ушла в шесть. С вещами, с сумкой, с ежедневником. На третий день Олег Валерьевич подошёл.
– Кать, ты что вчера ушла? Акты же не доделаны.
– Рабочий день до шести.
– Кать. – Он наклонился чуть ниже. Голос мягче. Как у врача перед неприятным диагнозом. – Ты подводишь отдел. Мы же команда.
Я посмотрела на него. На пуговицу. На пиджак на спинке стула. На часы на стене за его спиной — 17:48. Через двенадцать минут он уйдёт. И будет ждать, что я останусь.
– Хорошо, – сказала я.
И осталась. Опять. Потому что давление — это не крик. Это тихий голос, мягкое плечо и «мы же команда». От крика можно защититься. От мягкого голоса — труднее.
Но в тот вечер, сидя одна в офисе до девяти, я открыла ежедневник на последней странице. Там было пусто. Я написала крупно, прописными: «ХВАТИТ». И закрыла.
В среду пришла крупная поставка.
Олег Валерьевич подошёл в 17:50. Без десяти шесть. Рубашка, пуговица, прищур. Рука — к моему плечу. Хлоп.
– Кать, задержись. Поставка, документы надо оформить, пока склад не закрылся. Часа на три.
Часа на три. В десять минут шестого. Значит, до девяти. Минимум.
– А вы? – спросила я. Впервые за четыре года.
Он моргнул. Не ожидал.
– Что — я?
– Вы останетесь?
– У меня совещание у директора завтра утром, мне подготовиться надо. Дома. – Он улыбнулся. По-доброму. По-командному. – Справишься, Кать. Ты же лучшая.
В 18:00 он надел пиджак. «Спасибо. До завтра». Дверь. Тишина.
Света посмотрела на меня. Потом собрала сумку и ушла — её ребёнок в садике, муж на смене. Игорь ушёл в шесть пятнадцать — молча, не оглядываясь. Я осталась одна.
Документы по поставке — сорок два листа. Накладные, акты приёмки, реестр. Склад закрывается в девять, значит, успеть надо до девяти. Я работала. Руки печатали, глаза читали, мозг считал. Автопилот. За четыре года научилась.
В 21:15 я поставила последнюю подпись. Сорок два листа. Три часа пятнадцать минут. В офисе горела одна лампа — моя. Остальные пять столов стояли тёмные, как надгробия. За окном — фонари и пустая парковка. Ни одной машины, кроме охранниковской.
Я посмотрела на часы. Мамины часы. 21:17. Рабочий день закончился три часа и семнадцать минут назад.
Я открыла ежедневник. Написала: «Среда, 19 марта 2026. Поставка, документы. 3 ч 15 мин. Оплата — 0. Итого за 4 года: 83 задержки, 290 часов, 0 рублей».
Закрыла. Положила в сумку. Выключила лампу. Вышла.
На парковке было пусто и холодно. Март, вечер, ветер с реки. Я стояла и смотрела на здание. Четвёртый этаж — наш офис. Тёмные окна. Все ушли давно. Все, кроме меня.
Маршрутка пришла через двенадцать минут. Я села у окна. За стеклом проплывали фонари, витрины, чужие окна с тёплым светом. Дома я не стала греть ужин. Легла. Не спала. Лежала и смотрела в потолок, и внутри было тихо и ясно, как бывает, когда решение уже принято, а тело об этом ещё не знает.
Утром будильник зазвонил в восемь. Как обычно. Я выключила его. Перевернулась на другой бок. Полежала. Потом встала, сварила кофе, выпила медленно. Оделась. Посмотрела на часы. Девять тридцать. К десяти я не успею. И не собираюсь.
Вышла из дома в одиннадцать. Маршрутка, двадцать минут, офис. Поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь.
Все уже были на местах. Света — за компьютером. Игорь — с кофе. Олег Валерьевич стоял у своего кабинета. Увидел меня — и лицо изменилось. Не злость. Удивление. Как у человека, который привык, что дверь открывается в одну сторону, а она вдруг открылась в другую.
– Катя. Двенадцать часов. Ты на два часа опоздала.
Я подошла к своему столу. Положила сумку. Достала ежедневник. Посмотрела на часы. 12:03. Потом на него.
– Не опоздала, Олег Валерьевич. Компенсирую вчерашнюю переработку. Три часа пятнадцать минут я работала после шести. Минус два часа сегодня. Остаток — час пятнадцать. Могу завтра тоже прийти позже.
Тишина. Шесть столов. Четыре пары глаз. Света замерла с пальцами над клавиатурой. Игорь перестал пить кофе — кружка застыла у рта. Олег Валерьевич стоял в проёме двери и смотрел на меня.
– Катя, это так не работает.
– А как работает, Олег Валерьевич? Вчера я отработала одиннадцать часов пятнадцать минут. В табеле у меня стоит восемь. Мне не заплатили ни за одну минуту сверх. За четыре года — ни за одну.
Он не ответил. Челюсть двигалась, как будто жевал слова, которые не мог проглотить.
– Зайди ко мне, – сказал он. И закрыл дверь кабинета.
Я не зашла. Не сразу. Сначала села за стол. Включила компьютер. Открыла рабочую почту. И только потом, через десять минут — встала и зашла.
Олег Валерьевич сидел за столом. Блокнот закрыт. Пиджак на спинке кресла. Лицо — красное.
– Катя, то, что ты сделала, — это нарушение трудовой дисциплины. Я имею право объявить выговор.
Я молчала.
– Ты понимаешь последствия?
Я достала ежедневник. Открыла на нужной странице. Положила перед ним. Развернула так, чтобы он видел колонки: дата, причина, время задержки, оплата.
– Восемьдесят три задержки за четыре года. Двести девяносто часов. Оплата — ноль. Отгулов просила пять раз, получила один. В табеле — чистый график, восемь часов, никаких переработок. Объявляйте выговор, Олег Валерьевич. Я пойду в трудовую инспекцию. С этим.
Я постучала пальцем по ежедневнику. По кожаной обложке. По четырём годам записей. Палец не дрожал. Я удивилась, что палец не дрожал.
Олег Валерьевич посмотрел на ежедневник. Потом на меня. Потом снова на ежедневник. Он листал страницы. Медленно. Дата за датой. Час за часом. Двадцать первая задержка, тридцать пятая, пятьдесят восьмая, семьдесят третья. Его лицо менялось — от красного к серому. Как закат наоборот.
– Закрой дверь, – сказал он.
Я закрыла. Не снаружи — изнутри.
– Катя, давай без инспекций. Договоримся.
– Я четыре года «договаривалась», Олег Валерьевич. Четыре года слышала «мы же команда» и «посмотрим». Я отработала триста часов бесплатно. Это тридцать семь рабочих дней. Полтора месяца. Хотите — считайте сами.
Он молчал. Блокнот лежал на столе — чужой, чистый, ненужный. Мой ежедневник лежал рядом — исписанный, потрёпанный, живой.
– Выговора не будет, – сказал он.
Я кивнула. Забрала ежедневник. Вышла.
В офисе Света смотрела на меня круглыми глазами. Игорь пил остывший кофе и еле заметно кивнул. Я села за стол. Включила монитор. Экран загорелся таблицей с данными — обычная работа, обычный день. Руки легли на клавиатуру. Часы на запястье показывали 12:48. Рабочий день шёл своим чередом. Только внутри было так, будто я четыре года несла рюкзак с камнями и наконец расстегнула лямки.
Света написала в рабочем чате, лично мне: «Ты крутая». Я не ответила. Не потому что не хотела. Просто не знала, крутая ли. Или глупая. Или правая. Или нет.
Прошёл месяц. Задерживать перестали. Не только меня — весь отдел. В шесть Олег Валерьевич по-прежнему надевает пиджак и уходит. Но теперь, перед тем как уйти, не говорит «задержись». Говорит «до завтра» — и всё.
Со мной он здоровается. Кивком, без хлопка по плечу. На совещаниях смотрит мимо. «Спасибо команде» — без взгляда в мою сторону. Не наказывает, не придирается. Просто — мимо. Как будто я стала прозрачной.
Игорь сказал на прошлой неделе в курилке: «Ты первая, кто не сломался. За восемь лет — первая».
Света задерживается по-прежнему. Иногда. Когда просят. Она смотрит на меня с восхищением, но уйти в шесть — не решается. «Мы же команда, Кать». Эта фраза никуда не делась. Просто теперь её говорят тише.
Ежедневник лежит у меня в сумке. Каждый день. Кожаная обложка, потёртые углы, четыре года записей. Я всё ещё отмечаю, во сколько ухожу. Привычка. Сегодня — 18:02. Две минуты. Не три часа. Две минуты.
Правильно я сделала, что пришла позже? Или надо было решать по-другому?
***
Может быть интересно: