За окном лил дождь. Вода хлестала по карнизу, по стёклам, по жестяному козырьку подъезда, и этот ритмичный шум давно стал единственным аккомпанементом вечера. Анна сидела на кухне, поджав ноги в шерстяных носках, и смотрела, как пар от кофе завивается над синей кружкой. Той самой. Тяжёлой, керамической, с отбитым краешком, который Димка когда-то нечаянно сколол, роняя ложку. Она специально её не выбрасывала. Не из сентиментальности — из упрямства: «посуда с историей имеет право жить дальше».
В квартире было тихо. Даже холодильник, вечный ворчун, сегодня жужжал тихо, будто чувствовал настроение хозяйки. Анна работала над проектом, перепланировка маленькой студии для молодой пары, но дело не шло. Курсор мигал на чистом листе в Фотошопе, а мысли бродили где-то далеко, в тех лабиринтах памяти, куда она запретила себе заходить ровно год назад.
Год. Триста шестьдесят пять дней. С того самого утра, когда Димка собрал свой потрёпанный рюкзак, сказал «прости» и вышел вон. Она тогда не плакала. Только стояла у окна и смотрела, как его фигура исчезает за поворотом, а потом включила чайник и села пить кофе. В синюю кружку.
В дверь постучали.
Анна вздрогнула. Стук повторился — не короткий, не робкий, а настойчивый, уверенный, с интервалом в три секунды. Она знала этот ритм. Когда они жили вместе, Димка всегда стучал именно так: два чётких удара, пауза, ещё два. Чтобы она не пугалась, чтобы знала — это он, свой.
— Открой, Анна. Я знаю, что ты дома.
Голос глухой, с хрипотцой, пробивался сквозь дверь и шум дождя. Она замерла. Синяя кружка обжигала пальцы, но она не чувствовала боли. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь, как норовистая лошадь.
— Анна, пожалуйста.
Она поставила кружку, вытерла вспотевшие ладони о свитер и пошла открывать. В прихожей горел тусклый свет, на крючке висело её пальто, а рядом — тот самый серый свитер. Большой, мягкий, с высоким воротом, который она стянула у Димки ещё в первый год знакомства и так и не вернула. Она надевала его сегодня утром, потому что продрогла до костей, пока бегала в магазин. И теперь, когда дверь открылась, она вдруг остро пожалела об этом — слишком интимная деталь, слишком явный знак того, что она его помнит.
----
Димка стоял около двери, и вода с него текла ручьями. Короткие тёмные волосы облепили голову, на щетине блестели капли, пальто набухло влагой и висело мешком. В одной руке он сжимал промокший пластиковый пакет, другой опирался о косяк, и Анна заметила, что костяшки побелели от напряжения.
— Привет, — сказал он тихо.
— Ты с ума сошёл? — вырвалось у неё вместо ответа. — Под таким дождём? Простудишься же.
Он улыбнулся уголком губ — той самой кривоватой улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались колени.
— Ты всё такая же… заботливая.
— Я не заботливая. Я констатирую факт.
Она отступила на шаг, впуская его в прихожую. Димка перешагнул порог, и сразу стало тесно. Он был высокий, широкоплечий, и в их маленькой прихожей занимал почти всё пространство. На полу расплывались мокрые следы, в воздухе запахло дождём, мокрой тканью и тем самым древесным одеколоном, который Анна помнила наизусть. Она даже закрыла глаза на секунду — просто чтобы не видеть, но запах никуда не делся.
— Раздевайся, — буркнула она, отворачиваясь. — Кофе будешь?
— Если не сложно.
Он стянул пальто, повесил на крючок рядом с её свитером, и Анна вдруг поймала себя на том, что смотрит на эти две вещи — мужское пальто и свитер, висящие рядом, как будто ничего не случилось. Как будто всё те же люди, та же квартира, та же жизнь.
Она быстро прошла на кухню, включила чайник, достала из шкафа две кружки. Синяя — ему. Белая — себе. Руки дрожали, когда она насыпала кофе.
Димка вошёл следом, сел на тот же стул, где всегда сидел — ближе к окну. Огляделся. Взгляд его скользнул по занавескам в цветочек, по кактусу на подоконнике, по старой фотографии на стене. На ней они вдвоём, на море, ещё до свадьбы. Загорелые, счастливые, с дурацкими коктейлями в руках. Анна специально её не сняла. Сначала думала «потом», потом привыкла, потом перестала замечать.
— У тебя тут всё по-прежнему, — сказал Димка, принимая из её рук синюю кружку. — Даже кактус тот же. Он живой вообще?
— Живой. Я его раз в месяц поливаю. Он, кажется, привык к такому режиму.
— А ты?
— Что — я?
— Ты как?
Она пожала плечами, села за стол.
— Нормально. Работаю. Заказов много. Сделала ремонт в одной трёшке на Юго-Западной, теперь вот студию проектирую для молодожёнов.
— Молодожёнов, — повторил он задумчиво. — Это хорошо.
— А ты как? — спросила я.
— Тоже работаю. На новом объекте, в центре. Там интересно…
Голос его звучит неестественно, как будто мы чужие люди, которые встретились случайно в очереди. Но мы не чужие. За плечами шесть лет брака, общие привычки, общий кот, которого он забрал себе (потому что кот любил его больше), и куча невысказанных обид.
Повисла пауза. За окном шумел дождь, чайник на плите закипал, потом щёлкал, отключаясь, но никто не вставал. Они просто сидели и смотрели друг на друга.
— Ты похудела, — сказал Димка.
— Ты тоже.
— Я болел. Месяц назад. Грипп, температура под сорок, лежал пластом.
— А кто за тобой ухаживал?
— Никто. Сам. Суп из пакетиков, чай с лимоном, сериалы. Думал, помру — никто не хватится.
Анна почувствовала укол где-то под ложечкой. Раньше, когда они жили вместе, она всегда лечила его. Горячее молоко с мёдом, горчичники, компрессы. Он терпеть не мог болеть, ныл как маленький, и ей приходилось быть строгой медсестрой.
— Ты бы позвонил, — сказала она тихо, наливая воду в чашки.
— Кому? Тебе? Ты бы прибежала?
— Не знаю. Может быть.
Он усмехнулся, отпил кофе.
— Не ври. Ты бы не пришла. Ты гордая. Я знаю.
— А ты? Ты бы пришел, если бы я заболела?
Он встретился с ней взглядом, и в его глазах что-то мелькнуло.
— Я каждый день хотел позвонить. Первые полгода просто с ума сходил. Номер набирал и сбрасывал. Потом легче стало. А вчера нашёл твой альбом, который кот скинул с полки, и понял — всё, хватит. Надо ехать.
Димка вышел в прихожую, принёс тот самый промокший пакет, поставил на стол. Анна заглянула внутрь. Сверху лежал старый фотоальбом в потёртом кожаном переплёте — она думала, что он потерялся. Ниже — несколько книг, её любимый детектив в мягкой обложке, блокнот с записями, какая-то мелочь.
— Кот, говоришь, скинул? — переспросила она, перебирая фотографии. — Как он, кстати?
— Толстый. Ленивый. Спит на моём месте, когда я на работе. Иногда ночью приходит и ложится на грудь, дышит в лицо. Террорист.
Она улыбнулась, представив эту картину. Марсик, пушистый рыжий нахал, всегда любил спать на Димке, растянувшись во весь рост.
— Скучаешь по нему? — спросил Димка.
— По кому? По коту?
— По нам.
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрое пальто на вешалке. Анна отложила альбом, взяла кружку, сделала глоток. Кофе остыл, но она не заметила.
— Непростой вопрос, Дима.
— А ты попробуй ответить просто. Да или нет. Скучаешь?
— Да, — выдохнула она, и от этого признания стало легче и страшнее одновременно. — Но это ничего не меняет.
— Почему?
— Ты ушёл сам, — говорю я, и голос срывается. — Ты сказал, что не можешь так жить. Что я тебя раздражаю, что моя работа важнее семьи. Что ты устал от моего беспорядка и вечных дедлайнов. Помнишь?
— Помню. Но получилось, что без твоего беспорядка и дедлайнов жить ещё хуже. В пустоте.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел слёз. Дурацкая привычка — плакать, когда злишься.
— Ань, прости меня. Я не прошу вернуться. Просто хочу, чтобы ты знала: я был неправ. Во всём.
Димка отставил кружку, провёл рукой по лицу, будто смывая что-то невидимое.
— Я был дураком. Я это понял почти сразу. Но возвращаться через неделю — это было бы унизительно. И для тебя, и для меня. Я думал, пройдёт время, я успокоюсь, привыкну. А оно не проходит. Не привыкается.
— Чего ты хочешь сейчас? — спросила Анна прямо.
Он долго молчал, вертел в пальцах брелок — маленький металлический ключик, который она подарила ему на вторую годовщину.
— Не знаю, — признался он. — Наверное, просто чтобы ты знала: я жалею. Не о том, что мы были вместе, а о том, что я это закончил. Надо было говорить, объяснять, а не убегать в молчанку.
— Ты никогда не умел говорить. Ты умел делать. Полки вешал, розы дарил на восьмое марта, котлеты жарил по выходным. А когда доходило до серьёзного — закрывался.
— Знаю. И это моя вина. Но я учусь. Правда.
----
За окном дождь стихал, переходил в мелкую морось. Город зажигал огни — жёлтые квадраты окон в домах , фонари вдоль дороги, редкие фары машин. Анна смотрела на эту привычную картину и думала о том, как странно устроена жизнь. Вот этот человек сидит рядом, пьёт кофе из любимой кружки, смотрит на неё теми же глазами, и между ними — пропасть в год молчания.
— А помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросил Димка.
— Помню. Ты пролил кофе на мой эскиз в кафе.
— Я не специально. Честно. Просто засмотрелся.
— А потом предложил купить новый лист и пригласил в магазин за углом. Мы проходили два часа, а купили только мороженое.
— И ты сказала, что терпеть не можешь ванильное, а я сказал, что шоколадное — для детей. И мы поссорились прямо на улице.
— А потом целовались в парке, — закончила Анна и тут же пожалела. Слишком личное, слишком близкое.
Димка улыбнулся той самой улыбкой.
— Мы всегда ссорились из-за ерунды. А потом мирились.
— Потому что ты первый шёл на мировую. Ты умел просить прощения за мелочи. За серьёзное — нет.
— Научи меня, — сказал он вдруг. — Как это делается? Как просить прощения за то, что разрушил?
Анна посмотрела на него. Его лицо казалось старше, чем год назад. Новые морщинки у глаз, седина на висках, которой раньше не было. Он изменился. И дело не во внешности.
— Ты уже попросил, — ответила она. — Просто своим присутствием. Тем, что пришёл под дождём с моими старыми фотографиями. Тем, что говоришь сейчас. Это немало.
— Для чего?
— Для меня. Чтобы я перестала злиться.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Тёплая, сухая, такая знакомая.
— Я не прошу вернуться, Аня. Я просто хочу, чтобы мы могли… ну, разговаривать. Иногда. Встречаться, как люди. Без этой стены.
— Ты сможешь? Не убежишь опять?
— Если убегу — пристрели.
Она рассмеялась. Первый раз за вечер.
— Пистолета нет.
— Найди. Или просто пошли подальше. Я заслужил.
----
Он ушёл около одиннадцати. Дождь кончился, небо расчистилось, и в лужах отражались звёзды. Стоя на пороге, Димка надевал пальто, всё ещё влажное, и мял в руках тот самый брелок.
— Это оставь себе, — сказал он, протягивая ключик. — Пусть будет у тебя.
Анна взяла брелок, сжала в кулаке. Металл холодил ладонь.
— Завтра позвоню. Можно?
— Можно.
Он шагнул через порог и зашагал вниз по лестнице. Шаги стихали, хлопнула дверь подъезда, и наступила тишина.
Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, слушая, как колотится сердце. Потом прошла на кухню, убрала кружки в раковину, взяла со стола брелок. Поднесла к свету, разглядывая потёртости.
На подоконнике балкона сидел соседский кот — чёрный нахал, который иногда забирался к ней от соседей. Он смотрел на неё жёлтыми глазами, будто спрашивал: «Ну и что дальше?»
— Не знаю, — сказала Анна вслух., — Но сегодня, хорошо.
Она открыла окно, впуская свежий воздух после дождя, и села за рабочий стол. Курсор всё так же мигал на пустом листе. Она положила руки на клавиатуру и вдруг поняла, что знает, как спроектировать эту студию для молодожёнов. Сделать её тёплой, уютной, с местом для двоих — и с маленьким тайным уголком для каждого.
Чтобы было куда убежать. И куда вернуться.
За окном зажглись новые звёзды. А город дышал, шуршал шинами по мокрому асфальту, перешёптывался огнями и жил своей ночной жизнью, в которой теперь, кажется, появилось место и для неё, и для него. Не вместе — пока. Но уже не порознь.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать: