Москва встретила Артёма запахом метро и чужими плечами.
Он приехал на Казанский вокзал в полпятого утра и сидел в зале ожидания до семи, пока вокруг не стало достаточно людей и света, чтобы идти в метро без ощущения, что ты единственный живой на всём маршруте. Рядом спал мужчина в пальто, через три кресла плакал ребёнок, где-то объявляли рейсы. Артём держал рюкзак на коленях и смотрел в одну точку.
Ему было восемнадцать лет, сто семьдесят пять рублей в кармане после поезда, и три тысячи — в конверте, который он не хотел трогать раньше времени.
У него не было плана на день. Но был план на жизнь.
До конца учебного года — четыре месяца. ЕГЭ — в мае-июне. Результаты — в июле. Поступление — в августе.
Артём достал блокнот и начал считать.
Первую неделю он жил у Кольки.
Колька к тому времени учился на первом курсе строительного в Москве и снимал комнату в Люблино вместе с двумя другими ребятами из Рязани. Артём написал ему ещё в поезде, коротко: «Выгнали. Есть диван на неделю?»
Колька ответил мгновенно: «Приезжай. Диван твой сколько надо.»
Диван оказался раскладным и скрипучим, но Артём спал на нём так, будто до этого разгружал вагон цемента. Колька не задавал лишних вопросов. Утром они пили дешёвый кофе из пакетиков, и Колька рассказывал про преподов на своём факультете, про девчонку с параллельного курса, про то, что в столовой дают нормальный борщ по сорок рублей.
На третий день Артём нашёл работу.
Курьером. Пешая зона — центр, доставка документов между офисами. Платили за смену наличными, оформление не нужно, выход в шесть утра. Он взял три смены в неделю и продолжил набирать тексты по ночам.
— Ты когда спишь? — спросил Колька однажды в час ночи, выйдя на кухню.
— Сплю, — ответил Артём, не отрываясь от ноутбука.
— Угу. Видно.
Но Колька не стал давить. Он вообще умел не давить — это Артём ценил в нём ещё в школе.
Школу Артём нашёл районную — рядом с Люблино. Перевёлся туда. Директор посмотрел на справку из Рязани, послушал историю про переезд к другу, и кивнул. «Документы позже донесёшь. Можешь начинать с понедельника». В новой школе никто не знал, кто он и откуда. Просто новенький, тихий, появился в феврале. Артём сидел за последней партой и готовился к экзаменам сам.
В марте случилась первая по-настоящему тяжёлая ночь.
Артём возвращался со смены — ноги гудели, куртка промокла, в кармане было двести рублей на ужин. Он остановился у витрины круглосуточного магазина и смотрел на свет внутри — тёплый, жёлтый, там было сухо и пахло хлебом. Ему хотелось зайти не за едой, а просто постоять в тепле. Он зашёл, взял хлеб и пакет молока, и встал у полки, чтобы сделать вид, что выбирает что-то ещё.
В кармане завибрировал телефон.
Незнакомый номер. Он не взял.
Через минуту — сообщение: «Это Ирина. Как ты?»
Он долго смотрел на экран. Потом написал: «Нормально». Больше ничего.
Она не ответила.
Он убрал телефон, вышел на улицу. Стоял на тротуаре, и мокрый ветер бил в лицо, и он думал: зачем она написала? Чтобы успокоить совесть? Или действительно хотела знать?
Он не знал. И решил, что пока не нужно знать. Сейчас — только вперёд.
К апрелю у него было девять тысяч рублей на счёте.
Он нашёл комнату в коммуналке — пять тысяч в месяц, восемь человек в квартире, один туалет, один душ по расписанию. Хозяйка — Зинаида Михайловна, семьдесят два года — сдавала без залога, но требовала, чтобы жильцы мыли коридор раз в неделю.
Артём мыл коридор. Иногда и соседский, если видел, что никто не успел.
Зинаида Михайловна это заметила.
— Ты хороший мальчик, — сказала она однажды, останавливая его в коридоре. — Откуда сам?
— Из Рязани.
— Родители отпустили?
Артём подумал секунду.
— Сам приехал.
Зинаида Михайловна кивнула, как будто это объясняло всё, что нужно.
В коммуналке Артём познакомился с Димой — студентом медицинского, который занимался до двух ночи за стеной и иногда стучал в дверь Артёма с вопросом: «У тебя есть сахар?» Сахар у Артёма был. Потом Дима начал стучать просто поговорить — минут на десять, перед тем как идти спать. Артём не гнал его. Ему тоже нужно было иногда разговаривать с живым человеком.
— У тебя есть кто-нибудь в Москве? — спросил Дима однажды.
— Друг. Колька.
— А родители?
— Нет, — сказал Артём.
Дима не переспросил. Хороший человек.
В мае пришло письмо от Геннадия.
Бумажное. Артём не сразу понял, как Геннадий нашёл адрес. Потом решил, что не важно.
Письмо было написано от руки. Геннадий писал коряво, с ошибками, и это почему-то было важнее содержания.
«Артём. Ирина говорит что я должен написать. Может она права. Мы тогда не так поступили. Я понимаю. Но и ты должен понять — это была не злоба. Мы просто не знали как. Мишка теперь большой уже, улыбается. Если захочешь приехать — приезжай. Комната твоя стоит».
Артём прочёл три раза.
Потом сложил и убрал в стол.
Он не знал, что с этим делать. Злость — понятно, на ней можно далеко уехать. Обида — тоже понятно. Но это было что-то другое. Что-то похожее на жалость. К ним. К себе. К маленькому восьмилетнему мальчику, который так старательно был тихим и хорошим.
Он вышел на кухню, поставил чайник, сел у окна.
За окном был май. Деревья зазеленели, и двор выглядел почти хорошо — если не смотреть на мусорные баки в углу.
Дима зашёл за сахаром.
— Ты что сидишь? — спросил он.
— Просто сижу.
— А. — Дима взял сахар, поставил на место. Потом остановился. — Слушай, я купил пельменей. Много. Составишь компанию?
Артём посмотрел на него. Дима был лохматый, в домашних штанах, с учебником под мышкой. Вид человека, у которого нет никаких проблем кроме пельменей.
— Составлю, — сказал Артём.
Они варили пельмени и говорили ни о чём — про сессию Димы, про заказчиков Артёма, про то, что в Москве нет нормального белого хлеба. Артём поймал себя на том, что смеётся — по-настоящему, неожиданно для себя самого. Что-то внутри слегка отпустило.
Не всё. Но что-то.
ЕГЭ он сдал в июне.
Физику и математику — на девяносто два и девяносто пять. Русский — на восемьдесят восемь. Этого хватало на бюджет в любой технический университет Москвы, но общежитие давали не всем — там был отдельный конкурс среди иногородних, и Артём не знал, хватит ли ему баллов.
Артём подал документы в три вуза. В каждый — с заявлением на общежитие.
Ответ пришёл в августе.
Он прошёл. МГТУ имени Баумана, факультет информатики и управления, бюджет. И — общежитие. Место с первого сентября.
Артём сидел на кухне коммуналки и смотрел на экран телефона. Читал строчку про общежитие снова и снова, чтобы убедиться, что не ошибся.
Дима заглянул в дверь.
— Чё такой довольный?
— Поступил, — сказал Артём. — С общагой.
Дима присвистнул.
— Красава. Бауманка — это серьёзно.
Артём кивнул. Он не мог сказать ничего ещё — горло сдавило от чего-то похожего на облегчение. Или на счастье. Он не был уверен, что помнит, как оно ощущается.
Первого сентября Артём заселился в общежитие.
Комната на двоих, сосед — Алёша из Воронежа, первокурсник, с огромными наушниками и привычкой слушать джаз в полночь. Первые три дня они молча сосуществовали, потом Алёша спросил, слушает ли Артём Майлса Дэвиса, Артём сказал «нет», и Алёша решил это исправить.
Через месяц они уже разговаривали допоздна.
Учёба оказалась трудной и живой. Физика, матанализ, программирование — всё это требовало полного включения, и Артём включался с облегчением. Думать о задаче легче, чем думать о том, что за ней. Он сидел над учебниками и чувствовал, как голова работает именно так, как должна, — не в режиме выживания, а в режиме роста. Это было новое ощущение. Хорошее.
Преподаватель по линейной алгебре — маленький, быстрый, с бородой клинышком — однажды задержал его после пары. «У вас хорошее структурное мышление, — сказал он без предисловий. — Подумайте о научной деятельности». Артём кивнул. Дома — то есть в общежитии — сел и долго думал об этом. О том, что кто-то посмотрел на него и увидел не прошлое, а возможность.
Курьерство он бросил. Нашёл подработку при кафедре — помогал лаборанту в вычислительном отделе, полставки, работа несложная, но требовала присутствия. Расписание выстроилось само: утром — учёба, после обеда — кафедра, вечером — задачи, иногда джаз Алёши.
Это была жизнь. Настоящая, его.
Письмо Геннадия лежало в столе коммуналки до самого августа. Когда Артём переезжал в общежитие, он взял его с собой. Не выбросил — взял.
В ноябре он достал его снова.
Прочёл ещё раз. Подумал долго — несколько дней, на самом деле. Думал, пока шёл на пары и обратно, пока считал за лаборантским столом, пока слушал Алёшин джаз перед сном.
Он думал: что значит простить? Значит ли это — сделать вид, что всего не было? Или это значит — отпустить? Отпустить не ради них, а ради себя? Чтобы то, что они сделали, не занимало в нём столько места?
Он думал: есть ли у него право злиться? Они не сделали ничего незаконного. Они дали ему десять лет крыши, еды, школы. Они не обязаны были любить его как родного. Никто не обязан.
Но тогда — почему больно?
Потому что они сказали, что обязаны. Потому что говорили «сын». Потому что он верил.
Он сидел у окна в ноябрьский вечер, и деревья за стеклом стояли голые, и фонари светили в мокрый асфальт, и он думал: у меня есть университет, и кафедра, и Алёша с его джазом, и Дима где-то в городе, и Колька, который ответил мгновенно на сообщение в поезде.
И я сам.
Я сам — это тоже немало.
Он взял лист бумаги. Написал коротко: «Геннадий Петрович. Письмо получил. Живу нормально. Учусь. Приезжать не планирую пока. Артём».
Запечатал. Отправил.
Зимой, на каникулах, Артём поехал в Рязань — но не домой. К Колькиным родителям. Они позвали сами: «Приедешь на праздники? Колька сказал, ты в Москве один». Он согласился. Это было странно — чужие люди, небольшой дом, ёлка в углу, запах картошки и чего-то мясного, громкий Колькин отец с историями про завод. Но было тепло. Не казённое тепло, не заработанное — просто так, без условий.
После праздников он вернулся в Москву. Зашёл в общежитие. Алёша уже вернулся, сидел с наушниками, поднял руку в знак приветствия.
Артём разобрал сумку, лёг на кровать, посмотрел в потолок.
Думал о Мишке. Ему уже полтора года. Ходит, наверное. Или пробует. Смотрит на мир широкими глазами, ничего не зная ни о чемоданах, ни о том, что значит слово «настоящий».
Артём закрыл глаза.
Он не желал Мишке ничего плохого. Он желал ему расти и не знать всего этого. Пусть растёт. Пусть будет у него тот дом, который у Артёма оказался с трещиной в фундаменте.
Весной пришло сообщение от Ирины. Просто фото — Мишка на полу, тянется к игрушке, смотрит в камеру с серьёзным видом.
Артём долго держал телефон в руках.
Потом написал: «Хорошенький».
Ирина ответила через минуту — смайлик с сердечком. Больше ничего.
Он убрал телефон. Встал. Взял рюкзак — новый, купленный на свои, — и пошёл на пары.
За окном была весна. Первая его московская весна.
И она была его. Только его.
Если эта история задела — поставьте лайк. Это простое действие помогает рассказу найти тех, кому он нужен. И подпишитесь на канал — здесь выходят истории о людях, которые строят жизнь с нуля.
Спасибо, что читали до конца❤
***
Все персонажи и события в этом рассказе являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны. Рассказ написан в художественных целях и не является пропагандой отказа от приёмных детей или осуждением приёмного родительства. Тема затронута с уважением к сложности реальных семейных историй.