В день, когда Артёму исполнилось восемнадцать, его подарком стал чемодан у двери.
Он стоял в коридоре и смотрел на коричневый чемодан с потёртым замком — тот самый, с которым когда-то приехал из детского дома. Десять лет назад. Ирина Сергеевна тогда сказала, что чемодан можно выбросить, что теперь у него есть дом и всё необходимое. Но чемодан не выбросили. Его задвинули в кладовку, и Артём почти забыл о нём.
Почти.
— Мы подумали... — начала Ирина Сергеевна, не глядя на него. Она держала на руках Мишку — восьмимесячного, красного, орущего. — Ты уже взрослый. Самостоятельный. Восемнадцать лет — это возраст, когда нужно начинать свою жизнь.
Ее муж, Геннадий Петрович, стоял у окна и смотрел во двор. Он не оборачивался.
— Мы поможем на первое время, — добавил он, не поворачиваясь. — Денег дадим. Три тысячи.
Артём посмотрел на чемодан. Потом на Мишку. Потом снова на чемодан.
— Сегодня? — спросил он.
Ирина Сергеевна кивнула. Один раз. Быстро, словно боялась передумать.
За окном февраль стучал снегом в стекла.
***
Десять лет назад, когда Артёму было восемь, Геннадий и Ирина забрали его из рязанского детского дома. Это был обычный детский дом, ничем не хуже других: серые стены, казенные одеяла, запах хлорки в коридорах. Артём прожил там три года после того, как его мать лишили родительских прав. Отца он не помнил.
Ирина вошла в игровую комнату и сразу заметила его. Он сидел в углу и читал — не потому, что любил книги, а потому, что не знал, куда спрятаться от других детей. В детских домах умение быть незаметным — это навык выживания.
— Вот этот, — тихо сказала она мужу. — Видишь? Тихий.
Геннадий кивнул. Он почти никогда не возражал жене.
Артём сделал вид, что не слышит. Но он слышал.
Первые месяцы в новой семье были странными. Не плохими — странными. Ирина кормила его три раза в день, записала в школу, купила джинсы и кроссовки. Геннадий иногда брал его с собой на рыбалку — молча, но брал. Артём не знал, как вести себя с людьми, которые не обязаны его любить, но почему-то делают вид, что обязаны.
Он боялся все испортить. Не шумел. Не просил лишнего. Убирал за собой. Говорил «спасибо» после каждого приема пищи.
— Хороший мальчик, — говорила Ирина соседке, не зная, что Артём стоит в коридоре и все слышит. — Воспитанный. Не то что некоторые.
И Артём думал: значит, он все сделал правильно.
Потом привязанность начала расти — медленно, как дерево сквозь асфальт, — и однажды он поймал себя на мысли, что думает об Ирине как о маме. Не сразу. Года через два. Он сам удивился, потому что это слово казалось чужим, не его, как одежда с чужого плеча. Но оно прижилось.
Он начал называть ее мамой на четвертый год.
Она не стала его поправлять.
Геннадий научил его чинить кран, забивать гвозди, менять колесо. Молча, показывая руками. Артём всё запоминал — не из интереса, а потому что в такие моменты Геннадий смотрел на него внимательно, а не мимо. Такие моменты были важны.
В пятом классе Артём получил грамоту за участие в районной олимпиаде по математике. Ирина повесила её на холодильник на магнитах. Грамота провисела там больше года, пока не пожелтела по краям, и тогда Ирина убрала её «на память» в ящик комода.
Артём зашёл на кухню и увидел пустое место на холодильнике. Прямоугольник чуть светлее общего фона — след от магнита. Он ничего не сказал. Достал из холодильника сок и ушёл к себе.
В шестом классе у него появился друг — Колька Рябов, вихрастый и шумный, полная противоположность Артёма. Они познакомились случайно: Колька поставил поднос на чужое место в столовой и начал спорить с восьмиклассником, явно проигрывая по всем параметрам, — и Артём, сам не зная почему, встал рядом и сказал: «Он со мной сидит». Восьмиклассник ушел. Колька с удивлением посмотрел на Артёма и спросил: «Ты не местный?» — «Местный», — ответил Артём. Так и началось их знакомство.
Колька никогда не замечал, что Артём приёмный, или не придавал этому значения, что было важнее. Он вообще не придавал значения вещам, которые, по мнению Артёма, должны были иметь значение.
— Пошли на каток, — говорил Колька, дергая его за рукав.
— Нужно спросить разрешения.
— Да ладно тебе, ты как маленький.
Но Артём всегда спрашивал. Он не мог объяснить Кольке, что ему важно это разрешение — не потому, что он боится запрета, а потому, что каждое «да» было маленьким подтверждением: он здесь, он свой, его не выгонят.
Ирина обычно говорила: «Иди, только до восьми».
И он шёл. И возвращался к восьми. Иногда к семи пятидесяти.
Однажды Колька спросил — они возвращались с катка, дымясь паром в морозном воздухе, — спросил как бы между делом: «А твои родители строгие?» Артём подумал. «Нет», — ответил он. «А почему ты всегда торопишься домой?» Артём пожал плечами. Он не стал объяснять. Что пока он возвращается вовремя, всё в порядке. Что пока он выполняет условия, его не выгонят. Колька жил в доме, где его любили просто так, без условий, и не знал, что бывает иначе.
***
Перемены начались, когда Артёму было шестнадцать.
Ирина забеременела. Она сама рассказала ему об этом вечером, когда они вместе мыли посуду. Он заметил, что она нервничает — мяла полотенце, начинала фразу и обрывала себя.
— Артём, у нас с папой... то есть с Геной... в общем, у нас будет ребёнок.
Он выключил воду. Обернулся.
Она смотрела на него с выражением, которое он не сразу понял. Потом понял: она ждала его реакции. Как будто спрашивала разрешения.
— Здорово, — сказал он. И это была правда. — Поздравляю.
Ирина выдохнула. Перестала мять полотенце.
— Ты не против? То есть... Ты же понимаешь, что это... Ничего не изменится, — быстро добавила она. — Ты наш сын. Ничего не изменится.
— Я понимаю, — сказал он.
Он действительно так думал. Тогда.
Сначала перемены были незначительными. Ирина стала больше уставать и меньше готовить — Артём сам научился варить гречку и жарить яичницу. Потом она перестала спрашивать, как дела в школе. Потом Геннадий стал задерживаться на работе — «много заказов», говорил он, но Артём замечал, что, придя домой, он сразу идет к Ирине, садится рядом и кладет руку ей на живот. Это была другая близость. Не та, в которой было место для Артёма.
Он начал готовиться к ЕГЭ самостоятельно. Купил сборники задач на деньги, которые Ирина дала ему ещё в прошлом году. Он их не потратил. Занимался по ночам, когда было тихо.
Мишка родился в июне.
Он узнал об этом из сообщения в телефоне: «Всё хорошо. Мальчик. 3400».
«Поздравляю», — написал он в ответ.
Больше в тот день ему никто не писал.
Лето прошло в новом режиме. Вся жизнь в квартире вертелась вокруг Мишки — его сна, кормлений, плача. Артём научился не шуметь, не хлопать дверью, ходить на цыпочках. Это было несложно: он умел быть незаметным с восьми лет.
Но что-то изменилось в том, как на него смотрела Ирина. Раньше в ее взгляде была усталость пополам с теплотой. Теперь осталась только усталость. Или нет — была еще кое-что. Что-то похожее на легкое раздражение, которое она старалась скрыть.
***
Однажды в августе Артём проснулся в три часа ночи от плача Мишки и вышел на кухню попить воды. Ирина сидела там же — кормила сына. Увидев Артёма, она на секунду напряглась.
— Иди спать, — сказала она. — Ты его разбудил?
— Нет, он уже плакал. Я только воды...
— Иди спать.
Он пошёл спать.
Лежа в темноте, он думал: это усталость. Она просто устала. С грудным ребёнком тяжело. Пройдёт.
Он повторял это себе до сентября. В сентябре перестал.
Потому что в сентябре он случайно услышал разговор.
Ирина разговаривала по телефону с сестрой, Артём узнал её голос. Он стоял в коридоре и не хотел мешать, поэтому замер и поэтому услышал.
— ...понимаешь, теперь всё по-другому. Мишка — наш. Наш настоящий. Артём хороший мальчик, я не говорю ничего плохого, но это... Это другое. Понимаешь? Другое.
Пауза.
— Ну вот. Именно. Скоро восемнадцать. Сам справится. Мы же не обязаны вечно...
Она не договорила — Мишка заплакал, и она пошла к нему.
Артём простоял в коридоре ещё минуты три. Потом тихо вернулся в свою комнату. Тихо закрыл дверь. Сел на кровать.
За окном шумел сентябрь.
Он думал, что заплачет. Но не заплакал. Что-то внутри стало сухим и твёрдым, как высохшее дерево. Легко ломается, но не гнётся.
Он открыл ноутбук и до утра читал об условиях поступления в общежитие.
***
Следующие пять месяцев Артём жил по двум параллельным сценариям. Первый — внешний: школа, домашние дела, редкие совместные ужины. Второй — внутренний: тихое, методичное выстраивание выхода.
Внешне все было почти как раньше. Он выходил к завтраку, говорил «доброе утро», убирал за собой тарелку. На вопрос «как дела в школе?» отвечал: «Нормально, контрольная по алгебре». Ирина кивала, не дослушав. Геннадий смотрел в телефон.
За этим фасадом — нечто другое.
Он выиграл еще одну олимпиаду — по физике. Нашел подработку — по ночам писал тексты для блогов, по пятьсот-семьсот рублей за статью. Копил.
Ирина не спрашивала, чем он занимается по ночам. Геннадий вообще ни о чем не спрашивал.
Иногда Артём смотрел на Мишку — маленького, ничего не понимающего, раскрасневшегося от крика или довольного после еды, — и пытался найти в себе хоть что-то похожее на злость. Не находил. Мишка ни в чём не виноват. Мишка просто родился.
Он не мог объяснить себе, в чем именно виноваты Ирина и Геннадий. Не бросили раньше. Кормили. Покупали одежду. Не поднимали руку. По документам — все в порядке. Но то, что она сказала по телефону сестре...
«Наш настоящий».
Значит, он был ненастоящим. Всё это время.
Он лежал, смотрел в потолок и думал: может, они и сами раньше этого не понимали. Может, это открылось им только с Мишкой. Может, это просто правда, которую нельзя отменить.
***
День рождения отмечать не планировали — это он понял заранее. Ирина забыла купить торт: он видел, как она в последний момент бросилась искать деньги в сумке, — и в итоге принесла из магазина два пирожных, которые он не любил.
— Поздравляю, — сказала она, поставив пирожные на стол. — Теперь ты взрослый.
Геннадий пожал ему руку. Крепко, по-деловому.
А потом Артём увидел у двери чемодан.
— Мы подумали...
Он слушал, и в голове было странно пусто. Три тысячи рублей. «Взрослый». «Самостоятельный». «Начинай свою жизнь».
Он мог закричать. Мог расплакаться. Мог сказать все, что думал о них, о Мишке, о слове «настоящий». Но он стоял и молчал, потому что уже давно — с того сентябрьского вечера — строил другой дом. Внутри себя. Без них.
— Хорошо, — сказал он.
Ирина, кажется, ждала другого. Она посмотрела на него с чем-то вроде растерянности.
— Ты... понимаешь нас?
— Понимаю.
Он прошёл в свою комнату, снял с полок книги — восемь штук, своих, а не казенных. Сложил в рюкзак. Добавил ноутбук, зарядку, паспорт, документы об участии в олимпиадах. Письмо из университета — в карман куртки.
Он взял три тысячи рублей. Он их заработал. Может, и больше.
Поднял чемодан с пола, поставил на колесики.
В коридоре Ирина стояла с Мишкой. Тот дремал, уткнувшись ей в плечо. У него было красное сморщенное личико и маленький кулачок у щеки.
Артём остановился. Посмотрел на брата — потому что он был его братом, хотели того Геннадий и Ирина или нет, — и тихо сказал:
— Пусть растет хорошим.
Вышел. Дверь закрыл без стука.
За окном февраль все так же швырял снег в стекла. Только теперь — в чужие.
Продолжение следует...
Если история вам понравилась, поставьте лайк. Это поможет статье дойти до тех, кому она нужна.
И подпишитесь на канал, чтобы не пропустить другие рассказы.
Продолжение👇