Надежда сидела в приёмной юриста и смотрела на пол. Линолеум был серый, потёртый, с трещиной у окна. Странно, что в такой момент замечаешь именно это. Тридцать лет брака свелись к часу ожидания в душной комнате с пластиковыми стульями. Рядом дышал Пётр — тяжело, шумно, будто бежал марафон, хотя просто нервничал.
— Надя, я серьёзно, — пробормотал он, не глядя на неё. — Я всё делить буду. Всё. По закону же — пополам.
Она подняла глаза. Лицо у Петра было красное, упрямое. Шестьдесят лет, а выглядит как обиженный мальчишка, который не получил игрушку.
— Что значит всё? — тихо спросила Надежда.
— Всё — это всё! — Пётр стукнул кулаком по подлокотнику. — Квартира, дача, машина. И мебель. И посуду. Я не дурак, тридцать лет вкалывал, чтобы потом ты одна пользовалась.
Внутри Надежды что-то сжалось. Неужели он серьёзно? Неужели этот человек, с которым она делила постель, растила дочь, встречала Новый год, сейчас требует делить кастрюли? Хотелось засмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое одновременно.
— Петя, ну давай по-человечески, — начала она, но он перебил:
— Нет уж. Я знаю, как вы, женщины, умеете. Сейчас вздохнёшь, слезу пустишь — и всё моё станет твоим. Не выйдет.
Дверь кабинета открылась, вышел юрист — молодой парень в мятой рубашке. Пригласил жестом. Они зашли. Началась скучная процедура: список имущества, оценка, права на долю. Надежда слушала вполуха. В голове крутилась одна мысль: неужели он на самом деле хочет забрать половину кастрюль?
После приёма они вышли молча. Пётр направился к своей машине, даже не попрощался. Надежда стояла на тротуаре и смотрела ему вслед. Ветер трепал её тонкую весеннюю куртку. Апрель был холодный в этом году. Или это она просто замёрзла изнутри?
Дома Надежда позвонила дочери. Ксения приехала через полчаса — с пакетом пирожных и озабоченным лицом.
— Мам, ну что он творит? — возмущалась она, заваривая чай. — Папа совсем с ума сошёл. Я ему звонила, он трубку не берёт.
— Хочет делить имущество. До последней ложки, — устало ответила Надежда.
— Серьёзно? До ложек?
— Он так сказал. Всё — пополам.
Ксения фыркнула:
— Ну и отлично. Давай разделим. Буквально. Всё подпишем, разложим, каждую мелочь. Пусть посмотрит, как это выглядит.
Надежда подняла голову:
— То есть?
— Ну, раз он такой принципиальный, давай ему покажем, что значит делить кастрюли. Я серьёзно. Ты же видела, как он упёрся. Мужики такие — пока не ткнёшь носом, не поймут.
В груди у Надежды что-то дрогнуло. Не гнев. Не обида. Что-то новое. Азарт, что ли? Она всю жизнь уступала, молчала, подстраивалась. А что, если один раз — всего один раз — поступить по-своему?
На следующий день Надежда позвонила подруге Галине. Та выслушала и расхохоталась:
— Надь, ты гений! Давай я помогу. У меня ещё скотч цветной остался, будем метить вещи.
Они принялись за работу. Кухня первая. Надежда доставала кастрюли, сковородки, тарелки, чашки. На каждую клеила стикер: «Надежда» или «Пётр». Пополам. Строго по справедливости. Три кастрюли — полторы ему, полторы ей. Галина подавала ей маркеры и хихикала:
— А носки будешь делить?
— Буду, — серьёзно кивнула Надежда. — Пусть получит ровно половину. Раз хотел.
Она открыла шкаф в спальне. Бельё, полотенца, постельное. Всё аккуратно сложено. Тридцать лет порядка. И вот теперь она разбирает это на части, как пазл. Половину полотенец — в одну стопку, половину — в другую. Одна наволочка Петру, одна ей. Смешно до слёз.
Галина подошла с рулоном ленты:
— Надь, а если нечетное количество?
— Разрежем.
— Что, серьёзно?
— А что? Он же хотел всё пополам.
Они рассмеялись. Впервые за месяцы Надежда почувствовала облегчение.
Работа заняла три дня. Надежда методично проходила по квартире, составляла списки, клеила стикеры.
Холодильник — пополам. Стиральная машина — как делить? Ладно, пусть будет его, а ей — микроволновка. Справедливо. Книги на полках — по алфавиту, чётные ему, нечётные ей. Ксения приезжала каждый вечер и просто охала:
— Мам, ты это серьёзно?
— Абсолютно, — Надежда разрезала пополам старую скатерть. — Пусть возьмёт свою половину.
— Но это же безумие!
— Это он начал, — спокойно ответила Надежда и подписала на обрезке скатерти: "П. Иванов, 1/2".
Галина принесла ещё ленточек — розовых и синих. Синие для Петра, розовые для Надежды. Каждая вилка, каждая ложка получила свою метку. Сервиз бабушкин — двенадцать тарелок — разделили строго: шесть и шесть. Хрустальные рюмки — по три. Одна осталась лишняя. Надежда задумалась, потом аккуратно завернула её в газету и разбила молотком.
— Зачем? — ахнула Галина.
— Семь не делится на два. Теперь по три целых и по половинке битой. Честно, — невозмутимо ответила Надежда.
Они обе расхохотались. Надежда смеялась до слёз, держась за живот. Когда последний раз она так смеялась? Года три назад? Пять? Может, никогда?
В субботу утром позвонил Пётр. Голос у него был официальный, сухой:
— Надежда, я приеду послезавтра. Посмотрю, что там по имуществу. Составим акт.
— Приезжай, — коротко ответила она. — Всё готово.
— Что готово?
— Раздел. Как ты и хотел. Пополам.
Повисла пауза. Потом он неуверенно:
— То есть ты согласна?
— Полностью. Приезжай в два часа, покажу.
Она положила трубку и улыбнулась. Сердце колотилось. Страшно? Да. Но и радостно тоже. Она всю жизнь боялась конфликтов, а сейчас шла прямо в эпицентр — и это было её решение. Её выбор. Впервые за много лет.
Воскресенье выдалось солнечным. Надежда встала рано, прибралась, хотя квартира и так сияла чистотой. Всё было разложено, подписано, помечено. На кухонном столе лежала опись — двенадцать листов мелким почерком. Каждая вещь, каждая мелочь. Кастрюли — три штуки, разделены 2:1, большая общая распилена пополам. Ложки — 18 штук, по 9 каждому. Вилки — аналогично. Ножи — 12, по 6. Чашки — 16, по 8. Одна треснутая — пополам, склеена скотчем, чтобы видно было линию раздела.
Ксения приехала к часу дня, посмотрела на весь этот музей абсурда и присвистнула:
— Мам, он офигеет.
— Вот и хорошо, — Надежда поправила стикер на сковородке. — Пусть думает, прежде чем требовать.
В два ровно раздался звонок. Надежда открыла дверь. Пётр стоял на пороге в новой куртке, с папкой под мышкой. Лицо важное, но глаза бегают — нервничает. За ним никого. Хорошо, значит, без свидетелей. Так даже лучше.
— Проходи, — сказала Надежда.
Он вошёл, разулся, огляделся. Квартира выглядела как обычно, только на всём висели бирки — синие и розовые. Пётр нахмурился:
— Это что?
— Раздел имущества. Как ты просил. Всё по справедливости, — Надежда протянула ему опись. — Вот список. Можешь проверить.
Он взял листы, пробежал глазами. Лицо постепенно менялось — от недоумения к растерянности. Он поднял глаза:
— Надя, ты серьёзно? Кастрюли распилены?
— Большую распилила. Три целых не делятся поровну. Тебе полторы, мне полторы. Математика, Петя.
— Но это же глупость!
— Почему? — Надежда скрестила руки на груди. — Ты же сам сказал: всё пополам. Я выполнила. Вот твоя половина. — Она показала на стопки вещей с синими ленточками. — Забирай когда удобно.
Пётр прошёл на кухню. Уставился на разрезанную кастрюлю, на подписанные тарелки, на ложки с крошечными бирками. Взял в руки чашку — на донышке синий маркер, крупно: "ПЁТР". Поставил обратно.
— Надежда, я не это имел в виду...
— А что? — Она подошла ближе, голос звучал спокойно, почти ласково. — Ты сказал — делить всё. Вот я и разделила. По закону. Пятьдесят на пятьдесят. Хочешь, могу упаковать. У меня коробки есть.
Ксения стояла в дверях и еле сдерживала смех. Пётр обернулся, увидел дочь, покраснел:
— Ксюха, ты же понимаешь, я не хотел так...
— Пап, а как ты хотел? — она подняла бровь. — Ты сам требовал делить кастрюли.
— Ну я образно!
— Образно? — Надежда взяла со стола половинку разбитой рюмки. — Вот твоя половина хрусталя. Бабушкиного. Тоже образно?
Он молчал.
Пётр опустился на стул. Молча разглядывал кухню, увешанную стикерами, как новогоднюю ёлку. Только гирлянд не хватало. Надежда стояла у окна, держа в руках эту несчастную половину рюмки, и впервые за тридцать лет чувствовала себя хозяйкой положения. Не жертвой. Не той, кто всегда уступает. А человеком, который сам решает, как поступить.
— Пётр, ты хотел справедливости, — сказала она тихо. — Получи. Вот список, вот вещи, вот твоя доля. Можешь забрать хоть сегодня.
— Надь, ну это абсурд, — он провёл рукой по лицу. — Как я половину кастрюли унесу?
— Как хочешь. Можешь новую ручку приварить. Или суп варить половинками порций. Творчество, — Надежда пожала плечами.
Ксения фыркнула, отвернулась к окну, плечи тряслись. Пётр посмотрел на неё, потом на Надежду. В глазах его мелькнуло что-то — то ли досада, то ли понимание. Он встал Часть 3
Пётр опустился на стул. Молча разглядывал кухню, увешанную стикерами, как новогоднюю ёлку. Только гирлянд не хватало. Надежда стояла у окна, держа в руках эту несчастную половину рюмки, и впервые за тридцать лет чувствовала себя хозяйкой положения. Не жертвой. Не той, кто всегда уступает. А человеком, который сам решает, как поступить.
— Пётр, ты хотел справедливости, — сказала она тихо. — Получи. Вот список, вот вещи, вот твоя доля. Можешь забрать хоть сегодня.
— Надь, ну это абсурд, — он провёл рукой по лицу. — Как я половину кастрюли унесу?
— Как хочешь. Можешь новую ручку приварить. Или суп варить половинками порций. Творчество, — Надежда пожала плечами.
Ксения фыркнула, отвернулась к окну, плечи тряслись. Пётр посмотрел на неё, потом на Надежду. В глазах его мелькнуло что-то — то ли досада, то ли понимание. Он встал, прошёлся по кухне, открыл шкаф. Там всё тоже было помечено. Банка с гречкой — половина синяя лента, половина розовая. Даже крупу разделила. Пакет с макаронами распечатан, отсчитаны макаронины поровну, упакованы в два пакетика.
— Ты макароны считала? — недоверчиво спросил он.
— Считала. Двести тридцать восемь штук. Тебе сто девятнадцать, мне сто девятнадцать, — Надежда открыла блокнот. — Вот запись. Можешь пересчитать, если не веришь.
Пётр открыл холодильник. Там тоже красовались стикеры. Молоко — литр, по пол-литра. Масло — разрезано пополам, каждая часть в отдельном контейнере. Колбаса — аккуратно поделена на ломтики, подсчитаны, разложены. Сыр — то же самое.
— Господи, — только и выдохнул он.
— Что "господи"? — Надежда подошла, заглянула в холодильник. — Всё по закону. Совместно нажитое имущество. Пятьдесят процентов на пятьдесят. Ты же юристу говорил — хочу по закону. Вот тебе по закону.
— Я не думал, что ты так...
— Что я что? Послушаюсь? Выполню твоё требование? — в голосе Надежды появились стальные нотки. — Петя, я тридцать лет делала то, что ты говорил. Ты сказал — надо экономить, я экономила. Ты сказал — поедем к твоим родителям, я ехала. Ты сказал — не надо второго ребёнка, я согласилась. А теперь ты сказал — делим всё пополам. Вот я и делю.
Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как кисель. Пётр смотрел на бывшую жену и, кажется, видел её впервые. Не ту покорную Надю, которая кивала и молчала. А другую. С прямой спиной и твёрдым взглядом.
Ксения тихо сказала:
— Пап, а носки ты видел?
— Какие носки? — растерянно спросил он.
— Пойдём покажу, — она махнула рукой.
Они прошли в спальню. На кровати лежали аккуратные стопки белья. Носки — разложены парами. Вернее, не парами. Один носок с синей лентой, другой с розовой. Все пары разделены. Синие к синим, розовые к розовым. Получилось: у Петра двадцать правых носков разных цветов, у Надежды — двадцать левых.
— Ты шутишь, — выдохнул Пётр.
— Нет, — Надежда стояла в дверях, скрестив руки. — Пары — это совместное. Значит, делим. Тебе половина каждой пары, мне половина. Логично же?
— Но как я буду...
— Это уже твои проблемы. Или купишь новые, или будешь носить разные. Зато твоё, — она улыбнулась. Улыбка была странная — не злая, не насмешливая. Усталая.
Пётр сел на край кровати, взял в руки один синий носок. Покрутил, положил обратно. Посмотрел на стопку полотенец — каждое второе с синей лентой. На постельное бельё — простыни подписаны, по три ему, по три ей. Наволочки — поровну. Пододеяльники — тоже.
— Ты неделю на это убила? — тихо спросил он.
— Три дня. Галина помогала. И Ксюша, — Надежда прислонилась к косяку. — Знаешь, я даже прониклась. Оказывается, у нас было восемьдесят две чашки. Я и не помнила, что столько накопилось. Теперь тебе сорок одна, мне сорок одна. Справедливо.
— Надя, но зачем тебе сорок одна чашка?
— А тебе зачем? — она подняла бровь. — Ты же хотел делить. Вот и дели. Или, может, ты хотел забрать всё себе, а мне оставить остатки?
Он молчал. Ксения подошла к отцу, положила руку на плечо:
— Пап, ну как тебе? Нравится раздел?
Пётр поднял голову, посмотрел на дочь. Потом на Надежду. И вдруг усмехнулся. Коротко, зло:
— Ты решила меня проучить?
— Нет, — Надежда покачала головой. — Я решила выполнить твоё требование. Именно так, как ты сказал. Всё. До последней кастрюли. Хотел — получай.
— Умная стала.
— Не стала. Всегда была. Просто молчала, — она развернулась, пошла в гостиную.
Там тоже всё было помечено. Диван — совместный, делить нельзя, но на нём лежала бирка: "Оценочная стоимость 45000 рублей, компенсация за половину — 22500, Петру". Телевизор — аналогично. Стенка — подписана. Картины на стенах — часть с синими лентами, часть с розовыми.
Пётр вошёл следом, остановился посреди комнаты.
Пётр вошёл следом, остановился посреди комнаты. Посмотрел на фотографии в рамках — часть помечена синим, часть розовым. Даже фотографии. Свадебное фото — висит с двумя лентами, пополам, посередине проведена ровная линия маркером.
— Фотографии тоже? — голос у него дрогнул.
— А что, они не имущество? — Надежда села в кресло. — Всё, что нажито в браке, делится. Ты так сказал юристу. Я записала. Могу запись включить.
Он махнул рукой:
— Не надо записи.
Ксения принесла чай, поставила на стол. Две чашки — одна с синей лентой, одна с розовой. Ус Часть 4
Пётр вошёл следом, остановился посреди комнаты. Посмотрел на фотографии в рамках — часть помечена синим, часть розовым. Даже фотографии. Свадебное фото — висит с двумя лентами, пополам, посередине проведена ровная линия маркером.
— Фотографии тоже? — голос у него дрогнул.
— А что, они не имущество? — Надежда села в кресло. — Всё, что нажито в браке, делится. Ты так сказал юристу. Я записала. Могу запись включить.
Он махнул рукой:
— Не надо записи.
Ксения принесла чай, поставила на стол. Две чашки — одна с синей лентой, одна с розовой. Усмехнулась:
— Папа, твоя чашка — синяя. Не перепутай, а то будешь мамино пить.
Пётр не притронулся к чаю. Ходил по комнате, трогал вещи, читал бирки. Останавливался, качал головой, шёл дальше. Надежда молчала, пила свой чай маленькими глотками. Спокойная. Невозмутимая. Будто так и надо — сидеть в квартире, где всё подписано и поделено, как в музее абсурда.
Наконец Пётр остановился у окна. Долго смотрел на улицу, на весенние деревья, на проходящих людей. Потом тихо сказал:
— Я не хотел так.
— А как ты хотел? — Надежда поставила чашку. — Петь, объясни мне. Как ты представлял раздел имущества? Что ты заберёшь всё ценное, а мне оставишь старые кастрюли? Или что я испугаюсь и откажусь от своей доли? Что именно ты хотел?
Он не ответил. Молчал, глядя в окно. Плечи опущены, спина сгорблена. Вдруг он показался ей старым. Не шестидесятилетним мужчиной в расцвете сил, а усталым, растерянным стариком, который заигрался в войну и проиграл.
— Я просто... — начал он и замолчал.
— Что "просто"?
— Я думал, ты будешь, как всегда. Согласишься, уступишь, промолчишь.
— Я тридцать лет так делала, — Надежда встала, подошла к окну, встала рядом. — Уступала. Молчала. Прогибалась под твоё мнение. А потом ты подал на развод. И я поняла: всё, конец. Больше не надо уступать. Можно жить для себя. И вот когда ты начал требовать делить кастрюли, я подумала: а почему бы и нет? Давай разделим. Всё. Честно. Поровну. До последнего носка.
— Ты хотела меня унизить, — он обернулся к ней.
— Нет, — она покачала головой. — Я хотела показать тебе, как это выглядит со стороны. Твоя мелочность. Твоё желание ободрать меня до нитки, чтобы доказать, что ты главный. Вот смотри: ты главный. Забирай свою половину. Вот коробки, вот список, вот акт приёма-передачи. Распишемся — и ты свободен.
Он смотрел на неё долго. Потом вдруг спросил:
— А ты счастлива сейчас?
Вопрос застал врасплох. Счастлива ли она? Надежда задумалась. Нет, не счастлива. Больно. Обидно. Страшно начинать жизнь заново в пятьдесят восемь. Но есть что-то ещё. Облегчение. Свобода. Ощущение, что она сама управляет своей судьбой, а не плывёт по течению.
— Не знаю, — честно ответила она. — Но я больше не чувствую себя жертвой. И это уже много.
Пётр кивнул. Отошёл от окна, сел за стол. Взял опись, медленно перелистал страницы. Отложил.
— Ладно, — сказал он. — Надя, давай по-другому. Я возьму только то, что мне правда нужно. Инструменты с дачи. Мою зимнюю одежду. Книги по специальности. А остальное... оставь себе. Всё это, — он обвёл рукой комнату с бирками, — оставь. Не надо делить носки.
Надежда выдохнула. Вот оно. Он отступил. Понял. Осознал, как нелепо выглядит его требование. Победа? Да, наверное. Но почему-то не радостная. Просто... логичная. Правильная.
— Хорошо, — кивнула она. — Составим новый список. Адекватный. Что тебе нужно — забирай. Остальное — моё. Без дележа кастрюль.
Ксения, сидевшая в углу, улыбнулась:
— Наконец-то здравый смысл победил.
Пётр посмотрел на дочь, усмехнулся:
— Ты же специально это подстроила?
— Я? — Ксения изобразила невинность. — Я просто посоветовала маме выполнить твоё требование. Буквально. Ты же сам так хотел.
— Умные вы, — Пётр встал, потянулся. — Ладно. Я позвоню завтра, договоримся по-человечески. Без юристов, без распиленных кастрюль. Просто... поделим по справедливости. Нормально?
— Нормально, — согласилась Надежда.
Он пошёл к выходу. На пороге обернулся:
— Надь, прости. Я был... неправ.
Она не ответила. Просто кивнула. Дверь закрылась. Надежда прислонилась к стене, закрыла глаза. Ксения обняла её за плечи:
— Мам, ты герой.
— Я устала, — прошептала Надежда.
— Зато ты не дала себя в обиду. Горжусь тобой.
Они стояли так, обнявшись, посреди квартиры с разноцветными ленточками. А потом Надежда засмеялась. Тихо, потом громче. Ксения тоже рассмеялась. Они смеялись, глядя на распиленную кастрюлю, на подписанные носки, на разделённую фотографию. Смеялись от облегчения, от абсурда, от того, что всё закончилось.
На следующий день Надежда начала снимать бирки. Медленно, методично, возвращая квартире нормальный вид. Галина помогала:
— Знаешь, Надь, а ведь ты молодец. Поставила мужика на место.
— Просто показала ему его же требование, — Надежда сняла ленточку с чашки. — Он хотел войны — получил. Только не ожидал, что я буду сражаться.
— А теперь что?
— Теперь? — Надежда задумалась. — Теперь я живу для себя. Без оглядки на чужое мнение. Без страха. Просто живу.
Через неделю они встретились с Петром у нотариуса. Всё прошло быстро, спокойно, без скандалов. Он забрал инструменты, свою одежду, несколько книг. Она оставила себе квартиру — он не стал претендовать, съехал к своей новой пассии ещё до развода. Дачу разделили: он летние месяцы, она весенние и осенние. Машину продали, деньги поделили честно.
Когда все бумаги были подписаны, они вышли на улицу. Постояли молча. Пётр первым протянул руку:
— Ну что ж. Удачи тебе, Надежда.
Она пожала его руку:
— И тебе.
Он ушёл. Она смотрела ему вслед и чувствовала странную пустоту. Не боль. Не обиду. Просто пустоту — там, где тридцать лет было место, занятое другим человеком. Теперь это место освободилось. И его нужно было чем-то заполнить. Но чем? Она пока не знала.
Надежда пошла домой пешком. Весна была в разгаре, на деревьях распускались листья, в воздухе пахло сиренью. Она остановилась у магазина, зашла. Купила себе пирожное — то самое, которое всегда хотела, но Пётр говорил, что оно слишком дорогое. Купила цветы — просто так, для себя. И новую кружку — красивую, с золотыми узорами. Без всяких ленточек.
Дома она заварила кофе, съела пирожное, сидя у окна. Смотрела на улицу, на людей, на жизнь, которая продолжалась. Её жизнь. Новая, непонятная, немного страшная. Но своя.
На столе лежала та самая опись — двенадцать листов с перечислением кастрюль, ложек и носков. Надежда взяла её, прочитала ещё раз и улыбнулась. Потом аккуратно разорвала пополам. И выбросила в мусорку.
Не нужны больше эти списки. Не нужны дележи и подсчёты. Всё, что осталось в квартире, — теперь только её. Всё, что будет дальше, — тоже её. Её выборы, её ошибки, её радости.
Телефон завибрировал. Сообщение от Галины: "Надь, в субботу в театр идём. Билеты уже взяла. Не вздумай отказаться!"
Надежда ответила: "Иду. Спасибо."
Она допила кофе, поставила новую кружку на полку — в самое видное место. Посмотрела на квартиру, на чистые стены без бирок, на свою жизнь, которая начиналась заново. В пятьдесят восемь. Страшно? Да. Но и интересно тоже.
Она достала блокнот, открыла на чистой странице. Написала: "Список желаний". И задумалась. Чего она хочет? Путешествие? Курсы рисования? Может, завести собаку — Пётр всегда был против. Или просто научиться жить так, как хочется ей, а не кому-то другому?
Надежда улыбнулась и начала писать. Медленно, аккуратно, выводя каждую букву. Это был её список. Её желания. Её жизнь.
А на кухне, в дальнем углу шкафа, всё ещё стояла та самая распиленная кастрюля — как напоминание. О том, что иногда нужно показать человеку всю абсурдность его требований. О том, что молчание — это не всегда мудрость. И о том, что даже в пятьдесят восемь можно начать отстаивать себя.
Надежда больше не собиралась эту кастрюлю выбрасывать. Пусть стоит. Пусть напоминает: она больше не та, кто уступает. Она та, кто делит кастрюли пополам, если надо. И побеждает.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: