Валентина Петровна швырнула тряпку в раковину с такой силой, будто метала гранату. Брызги полетели на стену, на холодильник, на её собственный халат в мелкий цветочек. Но ей было всё равно. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и само разберётся с этой неблагодарной девицей.
— Я тебя спрашиваю: ты вообще соображаешь, что говоришь?!
Ольга стояла у двери кухни, сжав кулаки. Её щёки горели, губы дрожали, но взгляд был твёрдым — настолько, что свекровь почувствовала укол раздражения пополам с чем-то непонятным. Страхом? Нет, это невозможно. Она, Валентина Петровна, шестьдесят шесть лет прожила, вырастила сына одна, после ухода мужа тянула всё на себе, и никогда, никогда не боялась таких вот выскочек.
— Я сказала, что больше не могу так жить, — голос Ольги дрогнул, но не сломался. — Ты постоянно лезешь в нашу жизнь, критикуешь каждый мой шаг, учишь меня, как варить борщ, как одевать детей, как разговаривать с мужем...
— Как разговаривать с мужем?! — Валентина захлебнулась от возмущения. — Да это мой сын! Мой! Я его растила, когда ты ещё под стол пешком ходила! И если бы не я, он бы не стал таким, каким ты его видишь сейчас!
— Именно таким — безвольным и молчаливым! — вырвалось у Ольги.
Повисла тишина. Где-то в комнате заныл телевизор, детский голос спросил: "Мам, а почему бабушка кричит?" Но обе женщины словно оглохли. Валентина побелела, потом покраснела, потом снова побледнела — вся гамма чувств пронеслась по её лицу, как грозовой фронт.
— Вон! — прошипела она. — Вон из моего дома! Немедленно! Забирай своих детей и убирайся!
— Валя, ты чего? — из коридора высунулся Сергей, её сын, с растерянным лицом и мятой рубашкой. Он вечно был мятым — и внешне, и внутренне. — Ну хватит уже...
— Молчать! — свекровь развернулась к нему. — Ты вечно молчишь, когда надо слово сказать! Я что, зря тебя растила?! Она меня оскорбляет, а ты стоишь как истукан!
Сергей виновато опустил глаза. Ольга смотрела на мужа, и в этом взгляде было столько разочарования, что даже Валентина на секунду почувствовала укол совести. Но лишь на секунду.
— Хорошо, — тихо сказала Ольга. — Мы уйдём.
Она развернулась и направилась в комнату. Через десять минут в прихожей стояли две сумки и детский рюкзачок. Семилетний Дима, старший, испуганно жался к матери, а трёхлетняя Катя плакала и тянула ручки к бабушке:
— Баба Валя, не надо... Я буду хорошей...
Сердце Валентины дрогнуло, но она отвернулась. Нельзя показывать слабость. Нельзя. Пусть поживут отдельно, пусть поймут, как это — без её помощи, без её заботы. Пусть Ольга попробует сама справиться с детьми, работой, бытом. Тогда и вернётся на коленях, благодарить будет.
Дверь хлопнула. Валентина осталась стоять посреди прихожей. Сергей вышел следом за женой, пробормотав что-то невразумительное.
— Иди-иди, — буркнула она ему в спину. — Тоже мне, мужик нашёлся.
Квартира внезапно стала очень большой и очень тихой.
Валентина прошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Руки дрожали. Она присела на табуретку, уставилась в окно. За окном вечерело, фонари зажигались один за другим, как спички. Где-то там, внизу, шла её невестка с внуками. Куда она пойдёт? К подруге? К родителям?
"Не моё дело, — одёрнула себя Валентина. — Сама нарвалась".
Она встала, принялась мыть посуду. Потом вытерла стол. Потом подмела пол. Потом легла спать. Но сон не шёл. В темноте комната казалась чужой, пустой, словно её высосали изнутри. Валентина ворочалась, натягивала одеяло, сбрасывала его, снова натягивала.
"Завтра позвонит. Обязательно позвонит и попросится обратно", — думала она, проваливаясь наконец в беспокойный сон.
Но Ольга не позвонила ни на следующий день, ни через день.
Ольга сидела на раскладушке в однокомнатной квартире подруги и смотрела, как дети спят на полу, на матрасе. Катя сопела, обняв плюшевого зайца, Дима лежал, отвернувшись к стене. Он не плакал, но Ольга знала: сын переживает всё внутри. Как отец. Как все мужчины в этой семье — молча, глубоко, разрушительно.
— Оль, ты чаю будешь? — Лена, её подруга ещё с института, высунулась из-за ширмы, которой отгородили спальное место детей.
— Да, спасибо.
Они сидели на кухне вдвоём, пили крепкий чай с сахаром. Лена молчала, не задавала вопросов — и это было единственное, что Ольга могла вынести сейчас. Не расспросы, не советы, не жалость. Просто присутствие.
— Я найду съёмную квартиру, — наконец сказала Ольга. — Дней через десять. Зарплату получу.
— Не торопись. Можете пожить, сколько нужно.
Ольга кивнула, хотя понимала: жить здесь долго нельзя. У Лены свои проблемы, своя жизнь, да и дети мается в чужом пространстве. Дима утром спросил: "Мам, а мы домой когда?" И она не знала, что ответить. Домой? А где он, этот дом?
Сергей звонил каждый день. Говорил невнятное: "Потерпи", "Мама остынет", "Давай я приеду, поговорим". Но не приезжал. Боялся свою мать.
— Знаешь, что самое страшное? — Ольга обхватила кружку ладонями. — Я думала, он меня защитит. Я правда верила. А он просто стоял и молчал. Как всегда.
— Оль...
— Нет, правда. Сколько раз я ему говорила: "Поговори с матерью, объясни, что мы взрослые люди, нам не нужен контроль". А он: "Ну она же волнуется", "Ну ты же понимаешь, она одна", "Ну потерпи немного". И я терпела. Пять лет терпела! Пока она не выгнала меня с детьми. Как последнюю.
Лена молчала. Что тут скажешь?
На четвёртый день Ольге позвонили из школы: у Димы конфликт с одноклассником, мальчик стал агрессивным, замкнутым. Учительница мягко, но настойчиво намекнула на психолога. Ольга положила трубку и расплакалась — тихо, чтобы не слышали дети, уткнувшись в подушку на раскладушке.
Вечером Катя спросила:
— Мама, а баба Валя нас не любит?
— Любит, солнышко. Просто взрослые иногда ссорятся.
— А когда мы к ней вернёмся?
— Не знаю, Катюш. Не знаю.
А в это время Валентина Петровна сидела в своей трёхкомнатной квартире и медленно сходила с ума от тишины.
Первый день она провела в праведном гневе. Мыла, драила, готовила сыну ужин — он пришёл, поел молча, ушёл к себе в комнату. Даже спасибо не сказал. Валентина обиделась, но виду не подала.
Второй день был труднее. Она ждала звонка. Ольга должна была позвонить, извиниться, попросить вернуться. Но телефон молчал. Сергей вернулся поздно, на вопрос "Где они?" буркнул: "У подруги", — и снова закрылся в комнате.
На третий день Валентина поняла: квартира огромная, а жить в ней не с кем. Она прошлась по комнатам. Детская — игрушки аккуратно сложены, кровати застелены. На стене рисунки Димы: семья, дом, солнце. Валентина остановилась перед одним — там были нарисованы все: она, Сергей, Ольга, Дима, Катя. Все вместе, держатся за руки.
Что-то сжалось в груди.
Четвёртый день тянулся бесконечно. Валентина включила телевизор, но не могла смотреть. Приготовила борщ — зачем? Сергей ест где попало, детей нет, Ольга... Она даже имя невестки теперь произносила про себя с какой-то осторожностью, будто боялась.
"Они там, может, голодают, — вдруг подумала Валентина. — Катюша любит мои блинчики. А я тут сижу, как дура".
Она тут же одёрнула себя: "Сама виновата. Нечего было дерзить".
Но мысль засела, как заноза. Дети. Внуки. Её кровь. Димочка с его серьёзными глазами. Катюша с её звонким смехом. Они там, у чужих людей, на чужих кроватях.
Вечером пятого дня Валентина сидела за столом и смотрела на телефон. Пальцы сами потянулись к трубке. Она набрала номер Ольги, но не решилась нажать вызов. Положила трубку. Взяла снова. Опять положила.
"Что я скажу? Извини? Я, Валентина Петровна, буду извиняться перед этой... перед Ольгой?"
Но в голове звучал детский голос: "Баба Валя, не надо... Я буду хорошей..."
Она нажала вызов.
Гудки. Один, второй, третий. Валентина готова была бросить трубку, но на четвёртом услышала:
— Алло?
Голос Ольги был усталым, настороженным. Валентина открыла рот и поняла, что не знает, с чего начать. Слова застряли где-то в горле, комом, тяжёлым и неудобным.
— Это я, — выдавила она наконец.
Пауза. Долгая, тягучая, как мёд.
— Здравствуйте, Валентина Петровна.
Формально. Холодно. Будто разговаривают две чужие женщины. А ведь пять лет жили под одной крышей, за одним столом ели, внуков вместе растили. Неужели всё рухнуло в одночасье? Неужели нельзя склеить?
— Как... как дети? — Валентина ненавидела этот дрожащий голос, но ничего не могла с собой поделать.
— Нормально. Спят уже.
— Димка в школу ходит?
— Ходит.
— А Катюша... она не болеет?
— Нет.
Односложные ответы резали, как ножом. Валентина сглотнула, сжала трубку сильнее. Ну же, скажи. Скажи то, зачем звонишь.
— Ольга, я... — она запнулась. Господи, как же трудно. — Я хотела... Это я хотела сказать...
— Что именно? — голос невестки потеплел, но лишь на градус. Ровно настолько, чтобы дать шанс.
— Что я была не права, — выпалила Валентина и зажмурилась, будто призналась в преступлении. — Не надо было вас выгонять. Совсем не надо. Я погорячилась.
Снова тишина. Валентина слышала, как бьётся её собственное сердце — гулко, тяжело.
— Погорячились, — повторила Ольга, и в её голосе прозвучало что-то горькое. — Пять дней дети живут на чужой раскладушке, Дима в школе подрался, Катя каждый вечер спрашивает, когда к бабушке вернёмся. А вы погорячились.
— Я не знала, что так... — Валентина осеклась. Не знала? Конечно, знала. Просто не думала. Думала, они через день вернутся, на коленях приползут, благодарить станут. А получилось иначе.
— Валентина Петровна, вы звоните, чтобы извиниться или чтобы я пожалела вас? — спросила Ольга устало. — Потому что если второе, то я не могу. У меня сил нет. Я пять лет вас жалела, оправдывала, терпела. А теперь мне надо о детях думать, понимаете? О детях.
Валентина поперхнулась воздухом. Пожалеть её? Да она и сама себя не жалела никогда! Всю жизнь пахала, тянула, растила — одна, без мужика, без помощи!
— Я не прошу жалости! — вспыхнула она. — Я говорю, что была не права! Разве этого мало?
— Нет, — просто ответила Ольга. — Недостаточно. Извинения — это слова. А мне нужны гарантии, что такого больше не повторится. Что вы не будете лезть в каждую мелочь. Что дадите нам жить так, как мы считаем нужным. Что перестанете командовать Сергеем, мной, детьми.
— Я не командую! Я помогаю!
— Вы контролируете. Каждый шаг. И это душит, Валентина Петровна. Душит нас всех. Сергея — особенно.
Валентина сжала зубы. Вот оно что. Значит, она виновата, да? Она, которая жизнь положила на этого сына? Которая недоедала, недосыпала, чтобы он учился, чтобы вырос человеком?
— Если я так плоха, зачем вам ко мне возвращаться? — прошипела она.
— Не знаю, — честно ответила Ольга. — Может, и не нужно. Может, нам действительно лучше жить отдельно.
Эти слова ударили, как пощёчина. Валентина представила: пустая квартира, Сергей приходит только ночевать, внуки растут где-то там, без неё. Дни рождения, праздники, первые слова Кати, первые пятёрки Димы — всё мимо, всё без неё.
— Нет, — прорвалось. — Не надо. Не уходите.
Голос сорвался, задрожал. Валентина ненавидела себя за эту слабость, но не могла остановиться.
— Я исправлюсь. Правда. Я не буду лезть. Буду молчать. Только вернитесь. Дети должны дома расти, в своей комнате, а не у чужих людей. Димке школа рядом, Катюше садик. А вам с работы близко. И я... я ведь помогаю. С детьми сижу, готовлю. Вам же легче.
— Легче, — согласилась Ольга. — Но какой ценой? Я каждый день выслушиваю, что делаю всё не так. Что суп пересолила, что детей неправильно одела, что с мужем неправильно разговариваю. Вы понимаете, как это унижает?
Валентина молчала. Понимала ли? Наверное, нет. Она просто хотела как лучше. Разве это плохо?
— Давайте так, — вздохнула Ольга. — Я приду завтра. Поговорим. Серьёзно поговорим. О правил ах. О границах. Если договоримся — вернёмся. Если нет — будем искать съёмное жильё.
— Договоримся, — быстро сказала Валентина. — Обязательно договоримся.
— Посмотрим.
Ольга повесила трубку. Валентина сидела, держа телефон в руке, и чувствовала, как слёзы катятся по щекам. Слёзы облегчения, стыда, надежды. Всё вперемешку.
Она встала, прошла в детскую, посмотрела на рисунок. Семья. Все вместе.
"Будет так, — пообещала она сама себе. — Будет именно так. Я постараюсь".
Завтра решится всё.
Ольга пришла ровно в два часа дня, как договаривались. Без детей — оставила их с Леной. Валентина встретила её в прихожей, вытирая руки о фартук. На кухне пахло пирогами, борщом, свежим хлебом. Целый пир.
— Я приготовила, — сказала Валентина неловко. — Думала, ты... ну, устала небось.
Ольга кивнула, разулась, прошла на кухню. Села за стол, тот самый, за которым пять дней назад всё рухнуло. Валентина суетилась, наливала чай, ставила тарелки. Руки дрожали.
— Садитесь, Валентина Петровна. Поговорим.
Свекровь села напротив, сложила руки на коленях. Как школьница перед директором. Ольга смотрела на неё внимательно, изучающе, и Валентина вдруг увидела невестку по-новому. Не взбалмошную девчонку, которую надо учить жизни, а женщину. Уставшую, измотанную, но не сломленную. Сильную.
— Я пять дней думала, — начала Ольга спокойно. — Стоит ли возвращаться. Честно скажу: не знаю. Но дети скучают. И мне, если откровенно, тоже тяжело одной. Поэтому давайте попробуем. Но с условиями.
— Какими? — Валентина напряглась.
— Первое: вы не вмешиваетесь в то, как я воспитываю детей. Если я говорю Диме, что ему можно гулять до семи, вы не говорите, что только до шести. Если я разрешаю Кате сладкое, вы не запрещаете.
— Но если я вижу, что ты делаешь неправильно...
— Валентина Петровна, — перебила Ольга, и в её голосе прозвучала сталь. — Я их мать. Я решаю, что правильно, а что нет. Если вы хотите дать совет — спросите, можно ли. Я выслушаю. Но окончательное решение за мной.
Валентина сглотнула. Это было трудно. Очень трудно. Но она кивнула.
— Второе: вы не критикуете мою готовку, уборку, внешний вид. Если вам не нравится мой суп — не ешьте. Если считаете, что я плохо помыла пол — помойте сами, но молча.
— Я же не со зла...
— Знаю. Вы хотите как лучше. Но мне от этого не легче. Каждое замечание — это укол. А уколов было слишком много. Я устала ходить израненной.
Валентина отвела глаза. Метафора была сильной, точной. Израненной. Неужели она правда так ранила невестку? Каждый день, каждым словом?
— Третье: Сергей — мой муж. Не ваш сын в том смысле, что вы должны решать за него. Если у нас конфликт, мы разбираемся сами. Вы не встаёте на чью-то сторону, не лезете в наши отношения.
— А если он неправ?
— Тогда я ему скажу. Сама. Вы — его мать, но не судья в нашей семье.
Валентина покачала головой. Всё это звучало правильно, но принять было невыносимо трудно. Отпустить контроль, перестать быть главной, признать, что её сын уже давно не мальчик, а взрослый мужчина со своей семьёй.
— А если я сорвусь? — спросила она тихо. — Если опять начну командовать?
Ольга улыбнулась — впервые за этот разговор, слабо, но искренне.
— Тогда я вам напомню. Скажу: "Валентина Петровна, вы переходите границу". И вы остановитесь. Договорились?
— Договорились, — выдохнула Валентина.
Они сидели, молча пили чай. Потом Ольга взяла пирожок, откусила.
— Вкусно. Как всегда.
— Катюша любит с капустой, — Валентина оживилась. — Я ей напекла, в холодильнике. И Димке блинчиков наморозила.
— Спасибо.
Простое слово, но как много в нём было. Благодарность, перемирие, надежда. Валентина вдруг поняла: ей не хватало именно этого. Не послушания, не покорности, а простого человеческого спасибо. Признания того, что она нужна, важна, любима. Но не как надзиратель, а как бабушка, как человек, который помогает от чистого сердца, а не ради власти.
— Когда привезёшь детей? — спросила она.
— Завтра. Сегодня пусть ещё у Лены поспят. Им нужно привыкнуть, что мы мирно разговариваем. Что всё наладится.
— А наладится? — Валентина посмотрела невестке в глаза. — Ты правда веришь?
Ольга задумалась.
— Не знаю. Но хочу попробовать. Ради детей. Ради Сергея. Ради себя, в конце концов. Я устала бегать, прятаться, доказывать. Хочу просто жить.
— Я тоже, — призналась Валентина. — Эти пять дней я поняла: пустая квартира — это страшно. Тишина — это страшно. А вот ваш шум, гам, Катькин смех, Димкины вопросы — это и есть жизнь. Настоящая.
Они обе замолчали. За окном сгущались сумерки, зажигались фонари. Где-то внизу смеялись дети, хлопали двери подъездов, ехали машины. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
— Ты хорошая бабушка, Валентина Петровна, — сказала вдруг Ольга. — Просто иногда слишком... увлекаетесь. Забываете, что любовь — это не контроль. Это доверие.
Валентина кивнула. Доверие. Да, именно этого ей не хватало. Она не доверяла ни Ольге, ни Сергею, ни даже внукам. Боялась, что без её указаний всё развалится. А оно, оказывается, развалилось именно из-за указаний.
— Я научусь, — пообещала она. — Буду стараться. Не обещаю, что сразу получится, но буду.
— Этого достаточно, — Ольга встала. — Мне идти. Завтра приведу детей после обеда.
Валентина проводила её до двери, помогла одеться. В последний момент не сдержалась, обняла невестку — неловко, коротко, но от всего сердца.
— Прости меня, — прошептала.
— Простила, — ответила Ольга. — Давайте начнём сначала. Хорошо?
— Хорошо.
Дверь закрылась. Валентина осталась одна. Но на этот раз тишина была другой — не давящей, а спокойной, обнадёживающей. Валентина прошла в детскую, посмотрела на застеленные кроватки, на игрушки, на рисунки.
Завтра здесь снова будет слышен смех.
Она взяла со стены тот самый рисунок — семью, держащуюся за руки, — и прижала к груди. Слёзы снова подступили, но на этот раз они были тёплыми, светлыми.
— Я исправлюсь, — прошептала она в пустоту. — Обещаю.
Вечером позвонил Сергей. Голос был встревоженным:
— Мам, Оля сказала, вы договорились?
— Да. Завтра они вернутся.
— И всё? Просто так?
— Нет, — Валентина усмехнулась. — Не просто так. Есть правила. Я их буду соблюдать.
— Какие правила?
— Не твоё дело. Это между мной и твоей женой. Ты главное сам пойми наконец, что жена у тебя замечательная. И семью свою береги, а не прячься по углам.
Сергей молчал, потом тихо сказал:
— Я понял, мам. Я тоже буду стараться.
— Вот и славно.
Валентина положила трубку и вдруг рассмеялась. Впервые за много дней — от души, легко. Она проиграла битву, но выиграла нечто большее. Шанс. Шанс быть не диктатором в этой семье, а просто бабушкой. Любимой, нужной, но не всевластной.
На следующий день дверь распахнулась, и в квартиру ворвался ураган. Катя с визгом бросилась к бабушке:
— Баба Валя! Я скучала!
Валентина подхватила внучку на руки, зацеловала, прижала к себе. Дима стоял в стороне, насупившись. Она подошла, присела перед ним на корточки:
— Димочка, прости. Я была неправа. Очень неправа.
Мальчик молчал, потом тихо спросил:
— А ты нас больше не выгонишь?
— Никогда, — твёрдо сказала Валентина. — Это ваш дом. Наш общий дом.
Дима кивнул и вдруг обнял её — крепко, по-взрослому. Валентина закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то ломается окончательно. Гордыня? Упрямство? Страх? Неважно. Главное — рядом дети, внуки, семья.
Ольга стояла в дверях, наблюдая за сценой. Их взгляды встретились, и Валентина увидела в глазах невестки осторожную надежду. Они обе знали: путь будет непростым. Будут срывы, конфликты, недопонимания. Но теперь у них есть правила. И есть желание идти навстречу.
А это уже немало.
Вечером вся семья собралась за ужином. Валентина подавала на стол, Ольга помогала, Сергей разливал компот, дети болтали наперебой. И в этой суете, в этом шуме, в этом обыденном семейном хаосе было столько жизни, столько тепла, что Валентина вдруг поняла: счастье не в том, чтобы всем управлять. Счастье — в том, чтобы быть частью целого. Не главной, не единственной, а просто частью.
Она посмотрела на рисунок, прикреплённый обратно на стену детской. Семья, держащаяся за руки.
Теперь она знала: так и будет. Несовершенно, с ошибками, с притирками. Но вместе.
И этого достаточно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впе5реди много интересного!
Читайте также: