Если бы лицемерие можно было конвертировать в электричество, мой муж Сергей в одиночку питал бы средних размеров металлургический завод. Он жил с уверенностью, что мир — это большая сцена, где ему отведена роль мудрого патриарха, а всем остальным — роль благодарной массовки, подающей реквизит.
Особенно ярко талант Сергея «любить Родину на расстоянии» проявился, когда его мать, Валентина Викторовна, поскользнулась на первом гололеде и сломала руку. Перелом оказался сложным, со смещением, требовалась операция и уход.
— Танечка, это наш крест! — патетично воскликнул муж, расхаживая по гостиной в трусах и одном носке и с взъерошенной шевелюрой. — Мы должны сплотиться! Семья — это единый организм!
— Организм, — спокойно согласилась я, наливая кофе. — И какая часть этого организма поедет менять маме судно и варить бульон?
Сергей замер, словно я предложила ему съесть таракана.
— Ну… Ленка поедет! Сестра всё-таки. У женщин это в крови — милосердие, забота…
Ленка, однако, обладала той же фамильной чертой, что и Сергей — умением исчезать в тумане при слове «проблемы». По телефону она сообщила, что у неё полная непереносимость больничных запахов».
— Вот змея! — возмутился Сергей, бросая телефон на диван. — Родную мать бросила! Никакой совести. Тань, ну ты же у меня другая? Ты же Человек с большой буквы?
— Я человек работающий, Сережа. С графиком пять через два.
— Но маме нужен уход! — он всплеснул руками, едва не сбив люстру. — Ей нельзя одной! А ездить к ней через весь город — это же пробки, бензин, нервы…
— Предлагаешь забрать её к нам? — я посмотрела ему прямо в глаза.
Сергей просиял.
— Ты гений! Конечно! У нас же твоя комната для гостей пустует. Ты будешь за ней присматривать, вы женщины, вам проще найти общий язык. А я… я буду обеспечивать тыл! Моральную поддержку!
«Тыл» Сергея заключался в том, чтобы лежать на диване и давать ценные указания, пока я таскала сумки.
Валентина Викторовна, женщина стальной закалки и советской сборки, въехала в нашу квартиру с видом ревизора, прибывшего в убыточный колхоз. Отношения у нас всегда были прохладными: я для неё была «слишком независимой», а она для меня — «слишком свекровью».
Первые дни напоминали холодную войну. Сергей стратегически самоустранился. Приходя с работы, он первым делом заглядывал в комнату матери, делал скорбное лицо и спрашивал:
— Ну как ты, мамуль? Терпишь? Героическая ты у меня женщина!
— Терплю, — сухо отвечала Валентина Викторовна, глядя на гипс. — Пить хочу.
— Таня! — тут же кричал муж из коридора, даже не пытаясь пройти на кухню. — Таня, маме воды! С лимоном! И побыстрее, у человека обезвоживание может начаться!
Я молча приносила воду. Сергей в это время уже сидел перед телевизором, чувствуя, что свой сыновний долг он исполнил на сто пятьдесят процентов.
Однажды вечером, когда я меняла свекрови повязку (врач уже снял гипс, оставили только фиксацию и перевязки), Сергей зашел в комнату с бутербродом.
— Тань, ты неправильно бинт держишь, — прошамкал он с набитым ртом. — Надо под углом сорок пять градусов. Я в кино видел.
Я медленно повернула голову.
— Сережа, если ты сейчас не исчезнешь, я применю к тебе прием, который видела в кино про ниндзя. И угол там будет девяносто градусов.
Муж поперхнулся колбасой и ретировался, бормоча, что «женщины стали слишком агрессивными». Валентина Викторовна, которая обычно в таких случаях поджимала губы, вдруг хмыкнула.
— А ты, Татьяна, палец в рот не клади. Откусишь по локоть.
— Уважение, Валентина Викторовна, не оплачивается молчанием, — ответила я, затягивая узел. — И терпение мое не безгранично.
Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде впервые не было привычного осуждения. Только усталость и… интерес?
Чем ближе дело шло к весне, тем активнее Сергей начинал окучивать тему дачи. Дача у свекрови была знатная: добротный дом, сад и, главное, пруд с карасями, где Сергей любил медитировать с удочкой и пивом, называя это «единением с природой».
— Мамуль, — нежным голосом заводил он, присаживаясь на край её кровати. — Тебе же теперь тяжело будет за хозяйством следить. Рука, возраст… Может, перепишем дачу на меня? Я буду всем заниматься, а ты — отдыхать. Розы нюхать.
Валентина Викторовна молчала, глядя в окно.
— Я же единственный сын, — продолжал он, и в его голосе звенела такая надежда, будто он уже мысленно жарил шашлык на собственной земле. — Кому, как не мне? Ленке этот огород не нужен, она же у нас «духовная».
Свекровь перевела взгляд на меня. Я в это время гладила её белье.
— А Таня что думает? — спросила она вдруг.
— Таня? — Сергей отмахнулся, как от назойливой мухи. — Да при чем тут Таня? Это же наше, родовое! Таня у нас городская, ей бы только по офисам сидеть.
Я промолчала. Вступать в спор с человеком, чья логика гибка, как гуттаперчевый мальчик, было бессмысленно. Но я заметила, как Валентина Викторовна слегка прищурилась, словно прицеливаясь.
Наступило 8 Марта. Сергей готовился к этому дню как к генеральному сражению. Он был уверен: сегодня решится судьба дачи.
Утром он торжественно выплыл на кухню.
— Девочки мои! Любимые! — провозгласил он тоном ведущего «Поле Чудес». — Поздравляю вас с праздником весны и красоты!
Он достал из-за спины огромную коробку и вручил её мне.
— Это тебе, Танечка! Самый современный набор для уборки! Швабра с турбо-отжимом, ведро на колесиках и пять насадок из микрофибры! Чтобы ты не уставала, создавая уют в нашем гнездышке!
Я посмотрела на «подарок». Швабра. На 8 Марта.
— Спасибо, дорогой, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает вулкан. — Очень… символично. Намек понят: место женщины — у ведра.
— Ну что ты начинаешь! — надулся он. — Это же забота! Технологии!
Затем он повернулся к матери. Его лицо приняло выражение благоговейного трепета. Он достал бархатную коробочку.
— А это тебе, мамочка. Ты у нас королева, а королевы должны носить золото.
Внутри лежали массивные золотые серьги с рубинами. Я узнала их — он показывал мне фото из ювелирного, цена была астрономической. И деньги эти он взял из нашего общего счета, отложенного на отпуск. «В долг», как он сказал вчера, когда я обнаружила смс от банка.
Валентина Викторовна взяла коробочку здоровой рукой. Посмотрела на серьги. Потом на мою швабру. Потом на сияющего Сергея.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как на кухне капает кран, отсчитывая секунды до взрыва.
— Красивые, — тихо сказала свекровь.
— Еще бы! — расцвел Сергей. — Я полгорода объездил! Для любимой мамы ничего не жалко! Мам, ну ты подумала насчет дачи? Сезон скоро… Документы оформим, и я сразу забор поправлю.
Валентина Викторовна медленно захлопнула бархатную коробочку. Щелчок прозвучал как выстрел.
— Сережа, — голос её был спокоен, но от этого спокойствия у меня по спине побежали мурашки. — Ты правда думаешь, что я из ума выжила?
Он перестал улыбаться.
— В смысле, мам?
— В прямом. Ты жене даришь ведро, чтобы она за мной дерьмо выносила с комфортом, а мне — побрякушки на её же деньги, чтобы я тебе землю отписала?
— Мам, ты что! — Сергей побагровел. — Это мои накопления! Я хотел как лучше!
— Лучше для кого? — Валентина Викторовна встала. Впервые за три месяца она выглядела не больной старушкой, а той самой железной леди, которую боялся весь подъезд. — Я три месяца здесь живу. И вижу, кто мне суп варит, кто меня моет, кто ночами встает, когда рука ноет. И вижу, кто только языком чешет и про карасей мечтает.
— Я работаю! Я устаю! — взвизгнул Сергей, срываясь на фальцет.
— Таня тоже работает, — отрезала свекровь. — Только у неё, в отличие от тебя, совесть есть. А у тебя, сынок, вместо совести — калькулятор. И тот сломанный.
Она положила коробочку на стол и подтолкнула её к нему.
— Забери. Сдай обратно. И купи жене нормальный подарок. А шваброй этой… — она окинула его взглядом, полным брезгливой жалости, — можешь полы у себя в машине помыть. Может, грязи в душе меньше станет.
Сергей молча стоял. Его картина мира, где он — благодетель, а все вокруг ему должны, рассыпалась на куски с грохотом битого стекла.
— Мама… ты меня позоришь… — прошептал он.
— Я тебя не позорю. Я тебя воспитываю. Поздно, конечно, но лучше сейчас, чем никогда.
На следующее утро Валентина Викторовна, надев парадное пальто, скомандовала:
— Татьяна, заводи машину. Едем.
— Куда? — удивилась я.
— К нотариусу.
Сергей, который мрачно пил кофе на кухне, встрепенулся.
— Мам? Ты передумала? Я поеду с вами!
— Сиди, — осадила она его, одним словом. — Мы без сопливых разберемся.
В нотариальной конторе Валентина Викторовна действовала четко и быстро. Когда нотариус зачитал дарственную, у меня перехватило дыхание.
— Валентина Викторовна, — прошептала я, глядя на документы. — Здесь ошибка. Здесь мое имя.
— Нет ошибки, — она жестко расписалась здоровой рукой. — Дача твоя. И дом, и пруд.
— Но Сергей… он же ваш сын…
— Вот именно потому, что он мой сын, я знаю его как облупленного. Дай ему волю — он и меня в дом престарелых сдаст, как только я стану обузой, и тебя без штанов оставит. А ты, Таня, человек надежный. Я вижу. Ты меня не бросила, хотя я тебе крови попортила немало. Считай это… компенсацией за моральный ущерб и за моего недоросля.
Мы вышли на улицу. Мартовское солнце слепило глаза.
— Только одно условие, — сказала свекровь, надевая перчатки. — Сергею пока не говори, на кого оформлено. Скажи просто: вопрос с дачей решен. Пусть помучается.
Вечером Сергей встретил нас с заискивающей улыбкой.
— Ну что? Оформили?
— Оформили, — сухо сказала Валентина Викторовна, проходя в свою комнату.
— Наконец-то! — он победно вскинул руки. — Справедливость восторжествовала! Теперь заживем! Я там баньку поставлю, пруд почищу… Тань, слышала? Хозяин в доме теперь официальный!
Я смотрела на него и чувствовала странную смесь жалости и смеха. Он радовался, как ребенок, нашедший фантик от конфеты и думающий, что это сама конфета.
— Да, Сережа, — улыбнулась я, вспоминая слова нотариуса. — Теперь у дачи точно есть настоящий хозяин.
Он еще месяц строил планы, рисовал схемы грядок и хвастался друзьям, какой он землевладелец. А когда правда вскрылась — случайно, когда пришли налоговые документы на мое имя, — его лицо приобрело тот самый оттенок несвежей свеклы, который так идет людям, переоценившим свою значимость.
Скандал был грандиозный. Он кричал о предательстве, о женском заговоре, грозился уйти к маме (забыв, что мама ещё живет с нами). Но Валентина Викторовна спокойно сказала:
— Иди. Квартира моя пустая. Только учти, Сережа: пенсия у меня маленькая, готовить я пока не могу, так что кормить себя будешь сам. И коммуналку платить тоже сам.
Сергей посмотрел на нас, потом на свою «швабру с турбо-отжимом», сиротливо стоящую в углу, и молча ушел в спальню. Плакать в подушку.
Жадность — это удивительный порок: она делает человека слепым к очевидному. Думая, что держишь Бога за бороду, чаще всего ты просто держишься за собственный хвост, бегая по кругу. И иногда очень полезно, когда жизнь дает этим хвостом по носу.