Толя стоял посреди кухни в позе памятника самому себе, держа половник так, словно это был скипетр династии Романовых. В его взгляде читалась твердая уверенность, что мир, а в особенности я и моя макака Пашка, недостойны ступать по одному с ним ламинату. — Катерина, — произнес он тем бархатным баритоном, который обычно включают дикторы. — В доме должно пахнуть высокой кухней. А у нас пахнет зоопарком. Или я, или этот волосатое недоразумение.
Пашка, «волосатое недоразумение» размером с кошку, сидел у меня на плече и меланхолично доедал виноградину, сплевывая шкурки прямо на Толин идеально натертый стол. Я работала в зоопарке старшим кипером отдела приматов, и Пашка, отказник с тяжелой судьбой, временно квартировал у нас, пока в вольере шел ремонт.
— Толя, — спокойно ответила я, вытирая со стола виноградную шкурку. — Пашка здесь на две недели. А ты здесь уже три года. И, честно говоря, от Пашки ущерба меньше. Он хотя бы не учит меня жить.
Муж скривился, как будто раскусил лимон вместе с цедрой. Анатолий работал старшим поваром в заводской столовой, но дома вел себя так, словно он — шеф мишленовского ресторана в Париже, случайно оказавшийся в ссылке среди варваров. Его «холодная харизма» (как он сам это называл) на деле была обыкновенным бытовым хамством, завернутым в дорогую рубашку.
— Ты не понимаешь, — он снисходительно улыбнулся, поправляя манжеты. — Я создаю атмосферу. Я — добытчик. Я приношу в этот дом деньги и статус. А ты приносишь... мартышек. У меня сегодня важный ужин. Придет Эдуард Витальевич. Мы будем обсуждать мое повышение до заведующего производством. Это животное должно исчезнуть. Желательно на мороз.
Февраль за окном выл, как голодный волк. — На балкон? — уточнила я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ну не в спальню же, — фыркнул Толя. — Накинь ему тряпку, пересидит. Я не могу рисковать репутацией из-за твоего хобби.
Пашка, почувствовав недоброе, прижался к моей шее. Он был умнее многих людей, которых я знала.
Знаешь, Толя, — сказала я, наливая себе чай и не предлагая ему.
— У нас в зоопарке был случай. Пришел к нам новый замдиректора. Весь такой из себя, костюм с иголочки, диплом MBA. Решил показать, кто в доме хозяин, и зашел в вольер к шимпанзе с палкой. Думал, звери уважают силу и громкий голос. А старый вожак, Ричард, даже не встал. Он просто посмотрел на него. Так, знаешь, оценивающе. И замдиректора вдруг понял, что палка в его руке — это просто сухая ветка, а костюм не защитит от трехсот килограммов мышц. Звери не уважают понты, Толя. Они уважают спокойствие. Тот, кто много орет и машет руками, в дикой природе обычно становится обедом.
— К чему эта лекция? — перебил муж, нервно постукивая половником.
— К тому, что ты сейчас очень похож на того замдиректора. Только вместо палки у тебя половник.
Толя дернулся. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло то самое злобное бессилие, когда аргументов нет, а амбиций — вагон. — Я запрещаю, — отчеканил он. — Чтобы к семи часам духу его не было. И уберись. Эдуард Витальевич любит чистоту.
Он развернулся и вышел, намеренно громко хлопнув дверью. Я посмотрела на Пашку. — Ну что, друг, — вздохнула я. — Кажется, нам объявлена война.
Вечером началась клоунада. Толя носился по кухне, сервируя стол. Он достал мой праздничный сервиз, который я берегла для мамы, и разложил приборы по линейке. — Салат «Цезарь» по авторскому рецепту, — бубнил он, нарезая сухари. — Мясо по-французски с нотками прованса. На самом деле это была обычная свинина под майонезом, которую в их столовой называли «Нежность», но спорить я не стала.
Пашка сидел в своей переноске в углу коридора. Я категорически отказалась выставлять его на балкон, и Толя, прошипев что-то про «женскую глупость», согласился, при условии, что «тварь не издаст ни звука».
В семь часов раздался звонок. На пороге стоял не Эдуард Витальевич. В дверях, отряхивая снег с норковой шапки, возвышалась Лидия Константиновна — моя свекровь. Женщина, способная одним взглядом остановить на скаку не только коня, но и маршрутку в час пик.
— Мама? — Толя замер с блюдом в руках. — Ты... ты не вовремя. У меня деловая встреча. — Я вижу, — Лидия Константиновна прошла в квартиру, по-хозяйски оглядывая углы. — Деловая встреча с майонезом? Запах на весь подъезд, сынок. Проветривать надо. Здравствуй, Катюша.
Она протянула мне пакет с пирожками, проигнорировав вытянувшееся лицо сына. — Лидия Константиновна, проходите, — я улыбнулась. Свекровь я любила. Это был редкий вид адекватной женщины, которая воспитала сына-нарцисса, но сама иллюзий на его счет не питала.
— А где Эдуард? — спросил Толя, нервно поглядывая на часы. — Твой начальник? Я встретила его у подъезда. Он садился в такси. Сказал, что у него срочные дела, и ужин отменяется. Толя застыл. Вся его «холодная харизма» дала трещину. — Как... отменяется? Я же... Я готовился! Я купил вырезку! — Значит, съедим мы, — отрезала свекровь, усаживаясь во главу стола. — Катя, неси тарелки. И выпусти ребенка из клетки, чего он там пищит?
Толя побелел. — Мама, это не ребенок. Это обезьяна. Катерина притащила её с работы. Это антисанитария! — Антисанитария, Толик, это твои носки под пуфиком, которые я заметила, пока разувалась, — парировала Лидия Константиновна. — Выпускай, Катя. Я люблю животных. Они честнее людей.
Я открыла переноску. Пашка, оскорбленный долгим заточением, пулей вылетел наружу. Он сделал круг почета по люстре и приземлился точно на край стола, рядом с блюдом «авторского» салата. — Брысь! — рявкнул Толя, замахиваясь на него полотенцем.
Это была ошибка. Пашка не был домашним пуделем. Он был макакой с характером. Он воспринял взмах полотенца как акт агрессии. С визгом, от которого у меня заложило уши, обезьяна прыгнула... прямо на Толину гордость — на его идеально уложенную прическу.
— Убери его! — заорал «король кухни», пытаясь содрать с себя животное. Пашка, вцепившись в волосы мужа, другой лапой схватил со стола кусок той самой «свинины по-французски» и с мстительным удовольствием швырнул её в стену. Жирное пятно медленно поползло по обоям.
— Прекрати истерику, — жестко сказала я, подходя к ним. — Пашка, ко мне! Обезьяна тут же отпустила Толю и прыгнула мне на руки, победоносно скаля зубы.
Толя стоял посреди разгромленной кухни. Его прическа напоминала воронье гнездо после урагана, на рубашке красовалось пятно от майонеза. — Всё, — прошипел он. — Моё терпение лопнуло. Или я, или эта тварь. Катерина, я ставлю ультиматум. Если через пять минут эта обезьяна не будет на улице, я ухожу. И больше ни копейки ты от меня не получишь. Будешь жить на свою нищенскую зарплату.
В кухне повисла тишина. Лидия Константиновна перестала жевать пирожок и внимательно посмотрела на сына.
Я погладила Пашку по теплой макушке. — Толя, — сказала я очень тихо. — Ты, кажется, перепутал.
— Что я перепутал?! — взвился он. — Адреса. Ты перепутал, кто в чьей квартире живет. Это моя квартира, Толя. Досталась мне от бабушки. Ты здесь прописан временно.
— Я вкладывался! — взвизгнул он. — Я покупал продукты! — Ты покупал продукты, которые сам же и съедал, — спокойно продолжила я. — А коммуналку плачу я. Ремонт делала я. И мебель эта — моя. Так что ультиматумы здесь могу ставить только я.
Толя открыл рот, чтобы выдать очередную порцию величия, но тут вмешалась тяжелая артиллерия.
— Анатолий, — голос Лидии Константиновны звучал как приговор трибунала. — Сядь. Он сел. Рефлекс, выработанный годами. — Ты что несешь, позорище? — свекровь говорила негромко, но от этого становилось еще страшнее.
— Жену шантажируешь деньгами? Животное на мороз выгоняешь? Я тебя таким воспитывала?
— Мама, она... — Молчать. Катя работает, спасает живые души. А ты? «Авторский рецепт»? Корону сними, она тебе уши давит.
Толя сидел, вжав голову в плечи. Великий начальник, повелитель котлет, исчез. Остался обиженный мальчик, которого отругали за двойку. — Значит так, — я посмотрела на мужа, и в этот момент поняла, что любви больше нет. Осталась только брезгливость. — Пашка остается. А ты, Толя, собираешь вещи.
— Куда? — растерянно спросил он. — Ночь же... — К Эдуарду Витальевичу, — предложила я. — Обсудите перспективы. Или к маме. Если она тебя пустит.
— Ко мне не надо, — отрезала Лидия Константиновна, наливая себе чай. — Я из него человека растить пыталась, а выросло... гурман. Пусть снимает. У него зарплата большая, он же сказал. Потянет.
Толя попытался было возмутиться, начать торговаться, но Пашка, сидевший у меня на руках, вдруг издал такой угрожающий рык, глядя ему прямо в глаза, что муж осекся. Он уходил молча. Собирал свои дорогие рубашки, свои ножи в специальном чехле, свой фен. Мы с Лидией Константиновной пили чай с пирожками. Пашка сидел на столе и деликатно ковырял вилкой в остатках салата.
Прошел месяц. Никто не требовал называть суп «консоме», никто не критиковал мой внешний вид. Пашка вернулся в зоопарк — вольер отремонтировали.
А Толя... Толя живет у друга в "однушке" на окраине. Эдуард Витальевич его не повысил — оказалось, начальник терпеть не может людей, которые не умеют держать лицо в стрессовой ситуации. Слух о том, как «шеф-повара» выгнала из дома собственная мать и обезьяна, разлетелся по заводу мгновенно. Теперь его называют не Анатолий Борисович, а «Тарзан».
Вчера звонила Лидия Константиновна. Сказала, что Толя просится к ней, жалуется, что съемное жилье «унижает его достоинство». Она сказала ему: «Достоинство, сынок, это не квартира и не должность. Это умение оставаться человеком, даже если перед тобой маленькая обезьянка». И я с ней полностью согласна.