Тамара Ивановна проснулась. Сначала она подумала, что ей приснился кошмар, но, прислушавшись к ватной тишине ночи, поняла: её разбудил звук. Мерный, тяжелый, он доносился из-за стены.
Тук. Тук. Тук.
Звук был глухим, словно кто-то ритмично бил кувалдой в мешок с песком, но при этом отчетливо вибрировал, отдаваясь в старой стене.
Тамара Ивановна, женщина семидесяти двух лет, прожившая в этой хрущевке полжизни, повернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей. «Мало ли, — подумала она, — может, вешалку прибивает. Хотя какой дурак будет вешалку в три часа ночи прибивать?»
Тук. Тук. Тук.
Ритм не сбивался. Он был монотонным, как метроном, и от этого становился особенно невыносимым. Тамара Ивановна села на кровати, нащупала тапки и, шаркая, подошла к стене. Она постучала костяшками пальцев по обоям в клеточку.
— Эй, там! Совесть есть? Людям спать надо! — крикнула она сиплым со сна голосом.
Стук не прекратился. Он будто бы даже стал громче, увереннее. Тамара Ивановна постучала кулаком, сильнее.
— Я кому говорю! Прекрати немедленно!
В ответ — всё то же глухое «тук-тук-тук».
«Ну, погоди у меня, алкоголик несчастный», — пробормотала женщина.
Она знала, что в соседнюю квартиру недавно въехал новый жилец, мужчина средних лет. Она видела его пару раз в лифте — небритый, с тяжелым взглядом, от него всегда пахло перегаром. Соседка с пятого этажа, бойкая Любка, уже успела растрепать соседям, что мужик запил горькую, потому что от него ушла жена.
Тамара Ивановна накинула старенький халат поверх ночной рубашки и вышла на лестничную клетку. В подъезде горел тусклый свет, пахло кошками и сыростью. Она подошла к обитой черным дерматином двери соседа и с силой нажала кнопку звонка. За дверью раздалась пронзительная трель, но никто не открыл. Она позвонила еще раз, потом еще. Приникла ухом к двери. Стук был слышен и здесь, но теперь к нему примешивался какой-то странный скрежет, будто металл терся о металл.
— Откройте! Милицию вызову! — пригрозила она для острастки, хотя милиции уже лет двадцать как не было, а была полиция.
Тишина. Только стук. Тамара Ивановна плюнула с досады, развернулась и ушла к себе. В квартире стук сводил с ума. Она включила телевизор, сделав его громче, но звук проникал даже сквозь голоса. Тогда она приняла решение.
Под утро в дверь позвонили. На пороге стояли двое: молодой лейтенант с усталым лицом и женщина-полицейский постарше, с собранными в тугой пучок волосами.
— Что случилось? — спросил лейтенант, козырнув.
— Проходите, сами послушайте, — засуетилась Тамара Ивановна, пропуская их в комнату.
Они вошли, и действительно, звук был отчетливо слышен.
Тук. Тук. Тук.
— Сосед буянит, — объяснила пенсионерка. — Уже часа два долбит. Я стучала, кричала, звонила — не открывает.
Лейтенант переглянулся с напарницей. Пришлось идти к соседу. Они громко постучали в дверь, представились. Тишина. Вернее, стук продолжался, но никто не открывал и не отвечал.
На шум из квартир начали выходить люди. Сначала выглянул любопытный парень с первого этажа, потом выползла та самая Любка с третьего, закутанная в пуховый платок, а за ней и другие жильцы. Сонные, злые, взъерошенные.
— Чего шум среди ночи? — возмущался парень. — Работать завтра!
— Там мужик стучит, — кивнула на дверь Тамара Ивановна. — Пьяный, наверное, буйствует. Полицию вызвала.
— А, этот, — махнула рукой Любка. — Квартирант. Жена от него сбежала, вот он и мается.
В этот момент к полицейским подошла женщина. Невысокая, полноватая. Она удивленно уставилась на толпу.
— А вы чего тут? — спросила она. — Это ж моя квартира.
Все обернулись. Женщина представилась хозяйкой. Оказалось, она сдавала эту квартиру, а сама жила в соседнем доме. Полицейские объяснили ситуацию. Хозяйка, кряхтя, достала ключи.
— О господи, — причитала она, вставляя ключ в замочную скважину. — Я ж его просила не пить, хорошая же квартира. Может, у него приступ какой?
Дверь открылась. В нос ударил тяжелый, спертый воздух с кислым запахом перегара, пота и еще чего-то металлического. В коридоре было темно, но из комнаты лился бледный свет. Стук стал громче.
Лейтенант вошел первым, включил свет. Картина, представшая перед ним, заставила его инстинктивно выставить руку назад, преграждая путь остальным.
В центре комнаты, на спортивном турнике, вколоченном в капитальную стену, висел мужчина. Тело медленно раскачивалось, описывая едва заметную дугу. И при каждом движении носки его старых, стоптанных ботинок с глухим мерным стуком бились о стену.
Женщина-полицейский ахнула и вышла в коридор. Хозяйка квартиры тихо осела на пол, прижимая к груди ключи. Лейтенант, справившись с первым шоком, начал действовать по инструкции: вызвал скорую и следственную группу, перекрыл доступ в квартиру.
Начался допрос жильцов. Хозяйка, которую звали Раисой, трясущимися губами рассказывала:
— Снимал у меня квартиру вот уже месяц. Поначалу ничего был, приличный. А потом запил. Жена от него ушла, к другому, говорят. Не выдержал он, видать. Вот и наложил на себя руки. Горемыка...
Тамара Ивановна, успокаиваемая Любкой, пила валерьянку и крестилась. Полицейские записали её показания. Тело сняли, увезли, опечатали дверь. Жизнь в доме вошла в свою колею. О самоубийце поговорили неделю и забыли.
Месяц спустя
Клава нервно теребила ремешок сумочки, пока Раиса, кряхтя, отпирала дверь злополучной квартиры.
— Вы не беспокойтесь, Клавдия, — щебетала Раиса. — Квартира хорошая, теплая, соседи тихие. Я тут косметический ремонт сделала после прошлых жильцов, обои свежие поклеила. Так что живите на здоровье.
Клава оглядела комнату. Свежая побелка, чистый пол. Турник в углу комнаты. Клава покосилась на металлическую перекладину, и по спине у нее пробежал неприятный холодок. Но цена была очень соблазнительной, а после того, как ее бросил мужчина, ради которого она ушла от мужа, деньги были нужны как никогда.
Она въехала в тот же день. Вещи ее поместились в пару чемоданов. Разобрав их, Клава устало рухнула на кровать.
«Ничего, — подумала она, — начну новую жизнь. Забуду этого козла... Начну все с чистого листа».
Ночью она проснулась от странного ощущения. В комнате было темно, лишь уличные фонари отбрасывали на пол длинные тени. Клава хотела повернуться на другой бок, но не могла пошевелиться. Тело будто налилось свинцом. И тут она почувствовала прикосновение. Чья-то прохладная рука гладила ее по щеке. Осторожно, нежно, почти ласково.
Клава закричала. Голос прорезал тишину, и оцепенение спало. Она вскочила с кровати, лихорадочно шаря рукой по стене в поисках выключателя. Щелчок — и вспыхнул яркий свет люстры.
У кровати стоял ОН. Прозрачный, сотканный из сизого тумана, но абсолютно узнаваемый. Небритое лицо, тяжелый взгляд, дешевый свитер...
— Миша? — выдохнула Клава, вжимаясь спиной в стену. — Миша, это ты? Как... как ты сюда попал?
Призрак улыбнулся. Улыбка была печальной и светлой, как у человека, нашедшего наконец покой.
— Клава... — голос его звучал словно издалека, сквозь слой ваты. — Это чудо. Сама судьба. Я молил небеса, чтобы увидеть тебя еще раз. И они услышали. Ты здесь.
Клава часто задышала, пытаясь осознать происходящее. Она никогда не верила в призраков.
— Миша, прости меня... — прошептала она, начиная плакать. — Я не хотела... Я дура. Я уже наказана, он меня бросил...
Призрак медленно, плавно, не касаясь пола, поплыл к ней. Улыбка его становилась шире, но теперь в ней не было ни печали, ни света. Она была зловещей, неестественной, растягивающей рот до самых ушей.
— Из-за тебя я решил умереть, Клава, — прошелестел он, оказавшись рядом. — Ты виновата. Ты променяла меня на этого... хлыща. Ты сломала мне жизнь. А теперь ты здесь. Одна. Брошенная. Ты поплатишься за мою смерть.
Холодные, как сама смерть, руки вцепились ей в горло, но не душили, а потащили вперед, через комнату. Клава попыталась вырваться, закричать, но не могла издать ни звука. Её несло по воздуху, как пушинку, прямо к турнику.
Призрак отпустил ее лишь на мгновение, чтобы рвануть с гладильной доски тяжелый старый утюг, который Клава так и не убрала в шкаф. Петля в мгновение ока оказалась на её шее. В последнюю секунду, прежде чем Миша резко дернул утюг вниз, Клава увидела его лицо...
Ноги в мягких домашних тапках, описав дугу, с глухим звуком ударились в стену.
***
Тамара Ивановна сквозь сон услышала знакомый, до ужаса знакомый звук.
Тук. Тук. Тук.
Она села на кровати, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу.
«Не может быть, — пронеслось у нее в голове. — Этого не может быть. Там же теперь какая-то женщина живет».
Стук не прекращался. Он был всё таким же мерным, монотонным, безысходным.
Тамара Ивановна, трясущимися руками накинув халат, позвонила в полицию.
— Приезжайте... — голос её срывался. — Снова стучит... Там, где повесился тот мужчина. Там теперь женщина живет, но стучит опять. Приезжайте скорее.
Через десять минут прибыл тот же самый наряд, только лейтенант был другой. Вместе с Тамарой Ивановной они поднялись на этаж. Стук был слышен даже на лестничной клетке. Полицейские постучали. Тишина. Только стук.
На шум снова начали выходить жильцы. Через несколько минут пришла и Раиса-хозяйка, которую срочно вызвали по телефону.
— Опять вы? — удивилась она, увидев полицию. — Ну что там опять?
— Открывайте, — коротко приказал полицейский.
Раиса, ворча, открыла дверь. В коридоре горел свет. Из комнаты доносился всё тот же мерный стук. Полицейский вошел в комнату и замер.
На турнике раскачивалось тело женщины. И при каждом медленном, тягучем покачивании тела, утюг с глухим стуком бился о стену, вторя ритму ног.
Тук. Тук. Тук.