Запах приёмного отделения — отдельная вселенная, в которой смешались антисептик, едкая хлорка, чужая боль и такое старое, въевшееся безнадёжное чувство, что его, кажется, можно потрогать руками.
Я устроилась на жёсткой кушетке, обтянутой холодным скользким материалом, и дышу этим больничным воздухом, будто он уже успел пропитать мне рукава, волосы и мысли, забравшись куда-то глубже кожи.
— Кать! Да где они все?! Где эти… “специалисты”?! — надрывается с каталки моя свекровь, Анна Аристарховна. Я бы, наверное, тоже кричала, если бы лодыжка наливалась отёком и синела прямо у тебя на глазах.
— Нога рвёт, голову будто молотом крошит! Я тут помираю, а им хоть бы что! — тянет она, переходя на стон.
— Анна Аристарховна, потерпите чуть-чуть, — выдыхаю я и в очередной раз набираю Игоря. В ответ — короткие сигналы. Недоступен. Ну разумеется. Игорь всегда “вне зоны”, когда нужен по-настоящему.
— Сейчас подойдут, — пытаюсь говорить мягко. — Мы же не одни… Посмотрите, сколько людей. Тут у каждого своё, и многие перед нами.
Свекровь приподнимается на локтях. Седина выбилась прядями, тушь поплыла, помада размазалась — в таком виде Анна Аристарховна напоминает страшную ведьму из дешёвого хоррора.
— Много людей?! А я, значит, по-твоему, не человек?! — взрывается она так, что её слышит весь коридор.
Даже те, кто лежит на каталках, поворачивают головы в нашу сторону.
— Мой муж всю жизнь пахал для людей, для этого города! — заводит она привычный монолог. — И теперь его вдова должна сидеть тут и ждать, как последняя!
Даже в таком состоянии Анна Аристарховна не упускает шанс напомнить, что её супруг был “большим начальником”. То, что это осталось в прошлом, она старательно вычеркивает из памяти.
— А ты чего расселась, как статуя?! — переключается она на меня. — Сидит и наслаждается! Делай хоть что-нибудь!
— Я попробую позвать врача, — говорю я, поднимаясь, и оглядываюсь.
В голубой форме люди заняты другими пациентами: кто-то склонился над каталкой, кто-то торопится по коридору с озабоченным лицом. Останавливать их за рукав? Это выглядит неловко.
— И машину твою кто раздолбал, спрашивается?! — не унимается свекровь. — Я?! Думаешь, раз я за рулём была, так я виновата? Нет! Это тот придурок на “Газели” подрезал!
Мою машину. Мой “Солярис” — маленькую, любимую, выстраданную “ласточку”, на которую я откладывала три года, впахивая в страховой без выходных и отпусков… и всё равно пришлось брать кредит. Игорь не дал ни рубля, заявив, что автомобиль для меня — излишество. Анна Аристарховна тоже возмущалась, хотя это не мешало ей садиться в мою “ласточку”, когда ей захочется. И вот — докатались.
— Конечно, он виноват, — спокойно отвечаю я.
Спорить с Анной Аристарховной — всё равно что доказывать что-то урагану. Надёжнее переждать, пока он сам выдохнется.
Я снова смотрю на часы. Полдень. Рома, наверное, уже складывает вещи.
Мысль о сыне колет сердце острой иглой.
Менингиома. Это пугающее, чужое слово вошло в нашу жизнь месяц назад и с тех пор распоряжается всем: расписанием, мыслями, страхами, даже надеждами. Операция в Германии — при такой опухоли мозга единственная реальная возможность.
Мне нужно быть рядом с сыном. Складывать вещи, повторять успокаивающие фразы, которые звучат банально, но иначе никак… Лететь с ним в Германию. Держать его за руку, когда он будет проваливаться в сон под наркозом, и не отходить, когда он откроет глаза после.
А вместо этого я сижу здесь — в этом липком аду, где воздух пропитан стонами и химией, — рядом со свекровью с переломанной ногой.
— Где врач?! Я жалобу напишу! Я министру здравоохранения позвоню! — не прекращает Анна Аристарховна.
И словно специально, отвечая на её крики и угрозы, мимо проходит очередной человек в форме, со стетоскопом на шее. Мужчина. Высокий, крепкий, с усталым лицом и тёмными провалами под глазами.
Выносить этот ор и наблюдать её “умирания” уже невозможно, и я решаюсь: ловлю его за рукав и торопливо говорю, почти шёпотом, чтобы не сорваться на крик:
— Доктор, у нас ДТП. Мы давно ждём, нам бы поскорее… это срочно.
Он смотрит без живого интереса: взгляд скользит по мне, потом по Анне Аристарховне, которая не перестаёт вопить.
— Что у нас? — спрашивает он низким, глуховатым голосом.
— У меня перелом! И голова! Черепно-мозговая! — тут же отчитывается свекровь, будто диктует диагноз под запись.
Врач подходит ближе и без церемоний берёт её посиневшую ногу в руки. Анна Аристарховна взвизгивает так, словно её режут.
Я невольно дёргаюсь. Господи… ещё один “ломатель”.
— Тише, тише, — бросает он ей. — Сейчас посмотрим. Голова как болит? Тошнота есть? “Мушки”? Искры перед глазами?
— Всё болит! И тошнит! И искры! И всё сразу! — с подвыванием перечисляет она.
Он светит маленьким фонариком в её глаза и хмурится.
— Реакция зрачков нормальная. На сотрясение не похоже. Придумываете, бабушка. А ногу — на рентген, — говорит он ровно, почти равнодушно.
— Я ничего не придумываю! — вскипает Анна Аристарховна. — Да вы вообще… вы понимаете, с кем разговариваете?!
И вдруг она замирает, втягивает воздух носом и с каким-то победным выражением объявляет:
— Он выпивший! От него спиртом несёт! Катя, он пьяный!
Кажется, в ту же секунду она забыла и про боль, и про ногу, и про “умираю”.
Я напрягаюсь, тоже невольно делаю вдох. И правда: лёгкий, почти незаметный, но отчётливый запах перегара.
Моё терпение, и так растянутое до предела, лопается с сухим щелчком. В одной точке сходится всё: операция сына, разбитая машина, муж, который снова недоступен, свекровь, которая орёт без остановки, и врач, от которого пахнет выпивкой.
— Вы на рабочем месте выпивали? — спрашиваю я ледяным голосом, поднимаясь с кушетки. Я, Екатерина Васильевна Тропинина, руководитель отдела урегулирования, умею разговаривать так, чтобы собеседнику становилось неуютно.
Врач неторопливо поворачивается ко мне. В его серых глазах мелькает удивление, тут же смешиваясь с раздражением.
— Простите… что?
— От вас тянет алкоголем, — отчётливо произношу я и вытаскиваю телефон из сумки. — Я сейчас же оставлю жалобу в Минздрав и на горячую линию больницы. Вы не имеете права подходить к пациентам в таком состоянии. Мне нужен другой врач. Немедленно.
Пальцы уже бегут по экрану: сайт, форма, поле “оставить отзыв”. Отлично.
Он переводит взгляд с меня на телефон, затем обратно, и уголок его губ дёргается в кривоватой усмешке.
— Завидная принципиальность, гражданка Зайцева.
Я машинально жму “отправить”.
Что?.. Зайцева? Девичью фамилию вслух не произносили, кажется, четверть века. Да и то — только пара школьных подруг, с которыми я почти не общаюсь.
Я поднимаю глаза и внимательнее всматриваюсь в его лицо. Уставшее, немного помятое, с мелкими морщинами у глаз. Но сами глаза… серые, насмешливые. И эта узнаваемая перекошенная улыбка.
Господи.
— Кисель? — вырывается у меня.
Мишка Киселёв. Одноклассник, который сидел на последней парте и вечно дёргал меня за косу. Тот самый Мишка, что на выпускном поцеловал меня за школой и потом получил в глаз от Игоря — моего будущего мужа, о чём я тогда, конечно, ещё не догадывалась.
— Он самый. Михаил Сергеевич Киселёв, — кивает он, и усмешка расползается шире. — А “аромат”, гражданка Зайцева, не от пьянки, а от вчерашнего дня рождения. Сорок пять стукнуло, представляешь? Посидели с коллегами. Так что жалобу можешь хоть десять раз отправить: проверка покажет ноль. Только время зря уйдёт.
Кровь приливает к лицу. Мне становится жарко, неловко, стыдно. Стыдно за этот скандал, за глупое обвинение… но сильнее всего — за себя. Передо мной стоит мужчина, который помнит меня девчонкой, и смотрит на сорокапятилетнюю, располневшую женщину с потухшими глазами и отпечатком вечной усталости на лице. Я непроизвольно втягиваю живот и пытаюсь расправить плечи.
— Миша… то есть Михаил Сергеевич, прости. Я… на нервах, — бормочу я и прячу телефон обратно в сумку.
— Бывает, — неожиданно спокойно отвечает он. — С такой маман у любого нервы сдадут.
Он кивает на Анну Аристарховну, которая с приоткрытым ртом следит за нашей сценой, и громко обращается к проходящей мимо медсестре:
— Так, бабулю — на рентген. Давайте быстро.
И медсестра послушно меняет направление и направляется к моей свекрови.
— А ты, Зайцева, стой тут. Подожди. Поговорим, — бросает Киселёв уже мне, почти приказом.
Снимок лишь закрепляет то, чего я и так боялась. У Анны Аристарховны не “просто ушиб”: трещина в большеберцовой кости. Гипс — от лодыжки до колена — на ближайшие полтора месяца обеспечен. Свекровь воспринимает диагноз с мрачным торжеством, словно ей наконец выдали официальную справку, подтверждающую право страдать на полную громкость.
Пока ей накладывают повязку, Мишка — язык не поднимается выговаривать “Михаил Сергеевич” — уводит меня к себе. Кабинет тесный, стол завален картами и бумажной россыпью. Он усаживается за него, а я пристраиваюсь напротив, на стул для посетителей.
— Ну что, рассказывай, как поживаешь? — спрашивает он, выдвигая ящик и доставая бутылку воды. — За Тропинина, значит, всё-таки вышла?
— Вышла, — киваю. — Скоро двадцать пять лет. Серебряная свадьба.
— С ума сойти, — присвистывает он. — А я в разводе. Дети есть?
— Двое. Сын Роман — двадцать четыре. Дочка Яна — двадцать два.
— Взрослые уже, — хмыкает он. — Моему Андрюхе пятнадцать.
Я улыбаюсь, снова киваю, пытаясь поддерживать разговор. Киселёв жадно пьёт воду. Пауза растягивается, становится вязкой и неудобной. Он молчит, а я не понимаю, что ещё можно сказать человеку, которого не видела вечность. Что работаю в ненавистной страховой, что сын тяжело болен, что муж вечно “на делах”, а я живу бок о бок со свекровью, которая меня терпеть не может? Что я смотрю в зеркало и не узнаю ту Катю Зайцеву, с которой он сидел в одном классе, смеялся, спорил, дёргал за косичку?
— А ты… врачом стал, — ляпаю первое, что приходит в голову, и тут же понимаю, что получилось глупо. — Никогда бы не подумала…
Слова звучат так, будто я оцениваю сверху вниз. Нелепо и обидно.
— Да я всегда этого хотел, — спокойно пожимает он плечами. — После школы в армию сходил — мозги на место встали. Потом мед. И с тех пор тут, в травме.
— И как тебе? — спрашиваю я, хотя мысли уже не здесь.
О сыне, который пока не знает, что улетать придётся без меня.
Потому что рядом будет Анна Аристарховна, и с такой ногой она одна не справится.
— Нормально, — отвечает он. — Не скучно. У нас движуха.
— Ну да, — выдыхаю я и ловлю на себе его взгляд.
Там будто жалость.
Он смотрит так, словно видит не только лицо, но и всё, что за ним: усталость, лишний вес, мелкие морщины, потухший взгляд. Как будто каждая деталь кричит о моей какой-то не той жизни.
— Ладно, Кать, не раскисай, — неожиданно говорит он мягче. — С ногой твоей мамаши ничего ужасного. Срастётся. Главное — покой и уход. В основном лежать будет… В туалет… ну, сама понимаешь. Судно, подгузники.
— Понимаю, — тихо отвечаю я, поднимаюсь и прощаюсь. Ему — к пациентам. Мне — обратно к Анне Аристарховне.
…И вот мы уже трясёмся в такси. Свекровь занимает почти весь задний ряд, а я прижалась в угол, и её тяжёлая загипсованная нога лежит у меня на коленях. Она стонет на каждом повороте и обстоятельно, с наслаждением, посвящает водителя — молодого парня в наушниках — в подробности своей биографии: покойный муж, “в своё время” крупный человек, ещё до перестройки секретарь горкома; потом авария; потом “пьяные” врачи; потом бессердечная невестка.
Я смотрю в окно на май, который в этом году какой-то особенно буйный, будто одуревший от собственного цветения. Город, ещё недавно серый после затяжной зимы, светится мягким, почти призрачным светом. Старые тополя вдоль дороги — те самые, которые я помню тонкими прутиками, — теперь стоят в зелёной дымке молодой листвы, а сирень разошлась так, что её сладкий запах пробирается в салон и тянется за нами всю дорогу.
Я смотрю на эту красоту начинающегося лета — и чувствую, как внутри расширяется чёрная воронка отчаяния.
…Наша трёхкомнатная квартира встречает нас тишиной и стойким валокордином.
Это квартира Тропининых.
В гостиной — тяжёлая румынская “стенка”, которую Анна Аристарховна когда-то “добыла по знакомству” ещё при Брежневе. На стенах — её фотографии в молодости, снимки маленького Игоря, портреты покойного мужа. Время здесь будто застряло в тех годах, когда Павел Петрович Тропинин считался “большим начальником”.
Анна Аристарховна не разрешает трогать ничего: ни переставить, ни выбросить, ни обновить. Доходит до истерик и угроз “скорую вызвать”.
Я пришла в этот дом двадцать пять лет назад молодой женой — и так и не стала здесь хозяйкой. Будто моего в этой квартире не существует. Каждая вещь напоминает: я тут лишняя. Временная. Приживалка.
Мы с таксистом — пришлось доплатить — кое-как дотаскиваем свекровь до её комнаты и укладываем на кровать.
— Воды, — командует она, едва затылок касается подушки. — Только не этой! Из фильтра! И лимон туда порежь. Быстрее! Что ты как неживая! И подушку взбей… не так! Выше! Ещё выше!
Я мечусь между кухней и спальней, исполняя её распоряжения. Когда она наконец затихает, прикрыв глаза, я на цыпочках выхожу и падаю на диван в гостиной. Сил нет. Вообще.
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. Нож в спину", Аля Мяун ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1