Вера застыла на пороге кухни, сжимая в руке телефон так, что побелели костяшки, и смотрела на мать с каким-то новым, незнакомым чувством, будто видела перед собой не мать, а чужого, равнодушного человека. Наталья сидела за столом, неподвижно, вцепившись в давно остывшую чашку, и молчала. Это молчание длилось уже, наверное, минут пять, и было оно невыносимее любого крика, тяжелее самых страшных слов.
Вера сделала шаг вперёд, разрывая ватную тишину кухни. Голос её срывался, но она заставила себя говорить — рассказывать то, что вынашивала в себе месяцами, боясь произнести вслух.
— Мам, Сергей… он пьяный залез ко мне в комнату ночью. — Вера говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Я проснулась от того, что он трогал меня через одеяло. И это уже не в первый раз. Я молчала, потому что жила в вашем доме, потому что ты его любишь, потому что боялась разрушить то, что ещё осталось от семьи.
Наталья подняла на неё глаза. Лицо у матери стало каким-то серым, осунувшимся, будто за эти несколько минут она постарела сразу на десять лет.
— Ты уверена в том, что говоришь? — спросила она тихо. — Может, тебе просто показалось спросонья? Сергей был выпивши, мог перепутать комнату, мало ли что бывает. Может, ты просто не так всё поняла?
Внутри у Веры что-то оборвалось, рухнуло вниз с глухим стуком. Пол ушёл из-под ног, и она полетела в пустоту, не в силах поверить, что это вообще возможно — слышать такое от матери.
— Мам, это уже в третий раз! — Вера пыталась объяснить снова, почти задыхаясь. — Я не могла ошибиться! Он приставал ко мне и раньше, когда тебя не было дома. Однажды он прижал меня в коридоре, когда вернулся с работы навеселе, я еле вырвалась!
Глаза Натальи метнулись в сторону, словно она искала спасения. Сказать ей было нечего, и тогда в ход пошло тяжёлое орудие — вина.
— Ты забыла, кто тебя растил! — заговорила она жёстко, чеканя каждое слово. — Сколько лет я одна тянула эту лямку, пока твой отец свалил в Москву и даже не вспоминал о нас! А потом появился Сергей — и ты училась, одевалась, жила по-человечески! И теперь, из-за каких-то твоих фантазий, я должна выгнать его из дома?
Вера стояла, не в силах пошевелиться. Воздух спёрло в груди, всё внутри сжалось в один ледяной, тяжёлый ком.
— Значит, ты мне не веришь? — спросила она прямо, глядя матери в глаза.
— Верю, — устало ответила Наталья. — Верю, что ты что-то не так поняла.
Вера развернулась и, не говоря больше ни слова, пошла к выходу из кухни. Наталья крикнула что-то вслед, но Вера уже не слушала. Она прошла в свою комнату, достала с антресолей старый рюкзак и стала молча кидать туда документы, телефон, зарядку, первую попавшуюся одежду.
Наталья стояла в коридоре.
— Вера, прекрати истерику! Давай всё спокойно обсудим, не руби сгоряча! — говорила она, но Вера собирала вещи молча, не оборачиваясь.
Она ушла, хлопнув дверью так, что в подъезде жалобно задребезжали стёкла в старых деревянных рамах.
На улице стоял сырой февраль, под ногами хлюпала слякоть, с неба падал какой-то мокрый снег пополам с дождём. Вера шла через двор, не замечая холода, не чувствуя ног, и плакала навзрыд, размазывая слёзы по лицу. Она плакала оттого, что мать выбрала мужика, которого знала пятнадцать лет, а не её, родную дочь. Оттого, что дома, такого привычного и надёжного, больше не существовало. Он рассыпался в прах за один этот разговор.
На улице, под мокрым снегом, Вера поняла, что идти ей некуда. Достала телефон, дрожащими пальцами нашла номер Ольги. Та ответила после первого же гудка. Выслушала сбивчивый, полуслышный из-за слёз рассказ и сказала только:
— Диктуй адрес, я скину в смс. Жду.
Через час, промёрзшая и обессилевшая, Вера стояла на пороге Ольгиной однушки. Ольга открыла дверь и, увидев на пороге Веру — с опухшим лицом, мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и мелко дрожащими руками, — не стала ничего спрашивать. Она просто шагнула вперёд и крепко обняла её, прижимая к себе.
— Живи у меня, сколько нужно, — сказала она коротко.
Следующие три месяца Вера провела в чужой квартире, в чужой, неприкаянной жизни. Она училась на четвёртом курсе журфака и устроилась официанткой в кафе на центральной улице — чтобы хоть как-то помогать Ольге с арендой и продуктами. Смены тянулись по двенадцать часов, к вечеру ноги гудели и ныла спина, но Вера терпела. Она не могла позволить себе быть обузой, жить за чужой счёт.
Наталья не позвонила ни разу за все эти три месяца. Вера тоже не звонила — гордость не позволяла сделать первый шаг, да и что она могла сказать? По ночам, лёжа на продавленном Ольгином диване, она ловила себя на мысли, что ждёт. Ждёт, что мать одумается, позвонит и скажет, что была неправа, что выгнала Сергея и просит дочь вернуться. Но телефон молчал.
Зато позвонил Сергей. Это случилось в апреле, поздним вечером. Пьяный, вязкий голос в трубке:
— Вера, ты зря обиделась. Надо бы помириться, мать без тебя места себе не находит. Всё можно уладить по-хорошему.
Вера, не дослушав, сбросила звонок и сразу заблокировала номер. Руки тряслись так, что телефон едва не выскользнул на пол.
Ольга, сидевшая рядом за ноутбуком, поджала губы.
— Если он ещё раз позвонит — надо идти в полицию, — сказала она твёрдо.
Вера кивнула, но в душе понимала: полиция тут бессильна. Слово против слова, а доказательств у неё нет. Сергей же умел выкручиваться из любых ситуаций, у него и связи, и деньги, и адвокаты знакомые.
А в мае случилось то, что перевернуло всё окончательно, разбив вдребезги даже призрачную надежду на тихое существование. Вера сидела в университете на паре по журналистской этике. Преподаватель, Борис Ильич, разбирал какой-то запутанный кейс о коррупции в городской администрации, когда дверь аудитории приоткрылась и секретарша деканата жестом поманила Веру к себе.
— Соколова, вас срочно к декану, — сказала она.
Вера вышла в коридор с бешено колотящимся сердцем. Плохое предчувствие сдавило горло. Декан, сухая пожилая женщина с цепким, холодным взглядом, сидела за своим столом и смотрела на вошедшую Веру так, будто та уже в чём-то провинилась. Рядом с ней, в строгом костюме и с деловой папкой в руках, стоял Сергей. Трезвый, уверенный в себе.
— Я пришёл прояснить ситуацию со стипендией Веры, — заявил он. — Как опекун, я имею полное право знать, на что дочь тратит деньги. А у меня есть веские основания полагать, что она ведёт аморальный образ жизни: живёт неизвестно где, работает непонятно у кого, а учёбу и вовсе забросила.
Декан перевела взгляд на Веру.
— Это правда? — сухо поинтересовалась она.
— Я учусь нормально, — стараясь говорить спокойно, объяснила Вера. — Работаю официанткой и живу у подруги.
Сергей тут же выудил из папки какие-то бумаги.
— У меня есть информация о пропусках занятий, несданных вовремя работах и конфликтах с преподавателями, — сообщил он, потрясая листами.
Вера смотрела на эти бумаги и не понимала, откуда он их взял. Всё, что он говорил, было наглой, циничной ложью. Она не пропускала пары, не конфликтовала ни с кем, училась вполне прилично. Но Сергей говорил так уверенно, так убедительно, с видом человека, который точно знает, что делает. Декан слушала его внимательно, изредка кивая. Вера же стояла и чувствовала, как земля снова уходит у неё из-под ног.
Через десять минут Сергей удалился, бросив на прощание многозначительный взгляд на Веру.
— Я проверю предоставленную информацию, — сухо сообщила декан. — Если факты подтвердятся, вопрос о лишении стипендии будет вынесен на комиссию.
Вера вышла из кабинета, ноги её не слушались. Она кое-как добралась до туалета, и её вырвало прямо в раковину. Она стояла, вцепившись в холодный край умывальника, и её трясло от осознания: Сергей не отстанет. Он будет преследовать её, давить, ломать, пока не добьётся своего. Она позвонила Ольге, сквозь слёзы рассказала, что случилось.
Ольга долго молчала.
— Так дальше нельзя, — сказала она глухо. — Нельзя жить в вечном страхе.
Вера согласилась, но что делать — не знала.
А вечером того же дня, когда она возвращалась с работы, уставшая и раздавленная, судьба подбросила ей последнюю, издевательскую карту. На остановке, где она обычно ждала автобус, не было ни души. Электрички уже не ходили, телефон разрядился в ноль. Идти пешком до Ольгиного дома через весь город — больше часа быстрым шагом. Вера стояла на пустынной остановке в начале первого ночи, кусая губы от бессильной злости на весь мир.
Мимо проехала серая «Лада» и вдруг, проехав немного, притормозила и сдала назад. Водитель опустил стекло. Мужчина лет сорока, с спокойным, даже каким-то усталым лицом, короткой стрижкой, безо всяких понтов или украшений в машине.
— Подвезти? — спросил он.
Вера замерла. Она никогда не ловила попутки, но холод пробирал до костей, телефон молчал, а топать два часа по тёмным улицам совсем не улыбалось.
— Это такси? — спросила она на всякий случай.
Мужчина покачал головой.
— Нет, просто еду мимо. Если по пути — подброшу.
Вера назвала адрес. Водитель кивнул.
— Садись, мне как раз туда.
Вера села на переднее сиденье. В салоне пахло кофе и ещё чем-то свежим и уютным, то ли хвоей, то ли просто чистотой. На заднем сиденье, свернувшись калачиком, лежал рыжий пёс средних размеров, типичная дворняга с умными глазами. Он поднял голову, внимательно посмотрел на Веру, словно оценивая, и снова уткнулся носом в лапы.
— Бима зовут, — сказал водитель, перехватив её взгляд. — Он добрый.
— Я не боюсь собак, — ответила Вера.
Поехали. Минут пять ехали молча. Вера смотрела в тёмное окно, пытаясь унять внутреннюю дрожь, что поселилась в ней за эти три месяца и, казалось, уже не пройдёт никогда. Водитель не лез с расспросами, не задавал вопросов, вёл машину спокойно и уверенно, без резких движений. Потом коротко представился:
— Павел.
— Вера, — назвала она своё имя.
Больше не говорили ни о чём, просто ехали в тишине. Когда подъехали к Ольгиному дому, Вера полезла в карман за деньгами. Павел остановил её жестом.
— Не надо, — сказал он.
Вера попыталась возразить, но он просто повторил:
— Мне было по пути.
Она вышла из машины, захлопнула дверь. Павел коротко кивнул ей через стекло и уехал в ночь. Бим на заднем сиденье проводил её долгим взглядом, словно запоминая.
Вера поднялась в квартиру, рухнула на диван и отключилась. Проспала до обеда следующего дня. Проснулась разбитой, с тяжёлой головой, но хоть немного отдохнувшей. Ольга уже ушла на работу, оставив на холодильнике записку: «В кастрюле суп, разогрей».
Следующие три дня Вера прожила в напряжённом ожидании, прислушиваясь к каждому звонку и шагу за дверью. Она ждала, что Сергей снова объявится — позвонит, придёт в университет или в кафе. Но он молчал. И это тягостное, вязкое молчание было хуже любых угроз.
В один из вечеров случилось то, что Вера даже в самом страшном сне не могла себе представить. Она возвращалась из университета, уже стемнело, и она, как обычно, пошла короткой дорогой через двор — так можно было выиграть минут десять, а ноги после долгого дня гудели невыносимо. Двор встретил её пустотой и выключенным фонарём, отчего густая темнота казалась почти осязаемой, липкой. Вера ускорила шаг, почти срываясь на бег, внутренне поёживаясь от этой глухой тишины, от ощущения, что за ней кто-то наблюдает. До освещённой улицы оставалось каких-то пара метров, когда из-за угла бетонных гаражей, пошатываясь, вышел Сергей.
Она замерла на месте, сердце тяжело ухнуло куда-то вниз, в живот. Сергей шёл прямо на неё, спотыкаясь и бормоча что-то себе под нос. Приблизился вплотную, и его гнилой перегар ударил в лицо раньше, чем долетел смысл слов.
— Думала, я про тебя забыл? — заговорил он, приближаясь. — Ты, дрянь такая, настроила мать против меня! Наталья теперь каждый день ноет про дочь, пилит меня, сил никаких нет! А ты сидишь тут гордая, думаешь, что умнее всех?
Вера попятилась, нащупывая спиной холодную стену гаража. Сергей рванул её за плечо, дёрнул на себя с такой силой, что она чуть не упала. Она попыталась вырваться, забилась в его руках, но он был намного сильнее, тяжелее, его вес прижимал её к стене, не давая пошевелиться. Она открыла рот, чтобы закричать, но он мгновенно зажал ей рот широкой, жёсткой ладонью, а второй рукой полез под куртку, жадно, больно сминая ткань кофты, хватая за талию. Вера извивалась, пыталась ударить его, но он только сильнее прижимал её всем своим телом, липким и тяжёлым от пота и перегара. Она чувствовала, как силы оставляют её, и вдруг Сергея резко дёрнуло в сторону, оторвало от неё.
Павел возник будто из ниоткуда — просто вылетел из темноты проёма между гаражами, с силой выдернул Сергея за шиворот, как нашкодившего щенка, и швырнул об стену гаража. Сергей глухо ударился, охнул и сполз на асфальт, жалобно застонав. Павел мгновенно встал между ним и Верой, заслоняя её собой. Рядом с ним, оскалившись и глухо рыча, стоял Бим, и рык этот был низким, вибрирующим, обещающим реальную опасность.
— Вали отсюда, — сказал Павел Сергею коротко и жёстко, глядя на него сверху вниз.
Голос звучал ровно, даже буднично, но в нём чувствовалась такая спокойная, уверенная сила, что Сергей, подняв голову и увидев этот взгляд, невольно вжался в стену.
— Ты кто такой? — спросил он сипло.
— Вали, пока сам можешь уйти, — повторил Павел, не отвечая на вопрос.
Сергей с трудом поднялся, его шатнуло, он сплюнул на асфальт кровью — видимо, сильно прикусил язык при падении. Он перевёл взгляд с Веры на Павла, и в этом взгляде была такая концентрированная ненависть, что Веру передёрнуло. Он попятился.
— Это ещё не конец, — бросил он на прощание. — Я ещё приду.
И, пошатываясь, скрылся за гаражами.
Продолжение :