Тишина в спальне на втором этаже казалась звенящей после многочасового свадебного гула. Инга, измотанная восьмичасовым марафоном на высоких каблуках, бессильно опустилась на матрас. За дверью ещё слышались отголоски праздника: хлопанье автомобильных дверей, чей-то далёкий смех, невнятный гул голосов.
Герман куда-то исчез, отправившись провожать последних родственников. Глядя в старое, подернутое патиной трюмо, Инга пыталась свыкнуться с мыслью, что этот огромный дом и статус жены теперь — её реальность. Расшитый бисером наряд белым облаком застыл на кресле, а сама она, уже переодетая в тонкий шёлк, любовалась золотым ободком на пальце.
Резкий щелчок дверного замка заставил её вздрогнуть. Она обернулась, ожидая увидеть мужа, но на пороге стоял Анатолий Васильевич. Свёкр выглядел непривычно мрачным, его крупные, натруженные руки подрагивали. Заперев дверь на ключ, он стремительно подошёл к столу.
— Бери это, — глухо произнёс он, бросая на столешницу пачку денег. Следом полетела вторая, третья... Всего восемь плотных свертков, перетянутых резинками.
Инга вскочила, инстинктивно прикрываясь подвернувшимся под руку халатом. Холодок пробежал по её позвоночнику от того, как Анатолий Васильевич смотрел на неё — так смотрят на человека, стоящего на краю пропасти.
— Что происходит? Анатолий Васильевич, зачем это всё? — голос её дрожал.
— Не задавай вопросов, просто делай, что велю, — он едва заметно отодвинул занавеску, всматриваясь в ночную тьму сада. — Переодевайся. Живо. В шкафу, внизу, лежат вещи. Джинсы, куртка. Тебе нужно уходить.
— Я ничего не понимаю... Где Герман?
— Времени на объяснения нет! — отрезал он, и в его голосе прорезалась такая сталь, что Инга замолчала.
Снаружи, во дворе, послышался шум двигателей и хруст гравия под тяжелыми шинами. Это была не одна машина — целая колонна. Сафонов-старший побледнел, его челюсти сжались.
— Они приехали, — прошептал он. — Если ты сейчас же не исчезнешь, эта ночь станет для тебя последней. Ты мне веришь?
Инга посмотрела в его серые, пронизанные красными капиллярами глаза. В них плескался такой первобытный ужас, что её собственный страх показался мелким и незначительным. Этот человек боялся не за себя — он спасал её.
— Верю, — выдохнула она и бросилась к шкафу.
Одежда была явно с чужого плеча: куртка пахла табаком и бензином, джинсы сидели мешковато. Кое-как натянув кроссовки и схватив легкую сумку, где уже лежали её документы, Инга обернулась к свёкру.
— А как же вы?
— Обо мне не думай. Иди за мной, только тише, не вздумай шуметь на лестнице.
Они проскользнули к черному ходу, которым обычно пользовался персонал. Спустившись в полумрак кладовой, пропахшей яблоками и старым деревом, Анатолий Васильевич отодвинул тяжелый мешок и открыл неприметную низкую дверь, ведущую в сторону теплиц.
— Беги через огород к дальней калитке, — инструктировал он, выталкивая её в ночную прохладу. — Там, на проселке, стоит машина. Водителя зовут Назар Матвеевич. Он заберет тебя.
Инга вцепилась в его рукав, её всю трясло от непонимания.
— Пожалуйста, скажите, кто эти люди? Что случилось с Германом? Почему я должна бежать?
Его ладонь, широкая и огрубевшая от труда, на мгновение сильно сжала её пальцы. Это было резкое, почти властное прощание.
— Не вздумай оборачиваться, что бы ни услышала. Только вперед, без остановок. Беги! — прошептал он и вытолкнул её в густую мглу августовской ночи.
Инга неслась по огороду, спотыкаясь о невидимые в темноте колышки и путаясь в помидорной ботве. Ледяная роса на траве нещадно хлестала по щиколоткам, а воздух, пропитанный запахами сырого чернозёма и укропа, забивал легкие. Где-то на окраине заливалась лаем собака, но страшнее был звук, донесшийся со стороны дома: грохот входной двери и резкие, приказные мужские голоса. Она не поддалась искушению оглянуться. Кое-как нащупав засов на калитке, девушка рванула её на себя и оказалась на пыльной дороге. По обе стороны, точно молчаливые стражи, замерли поля подсолнухов, склонивших свои тяжелые головы к земле.
В паре десятков метров темнел силуэт «Нивы» с погашенными огнями. У машины, попыхивая сигаретой, стоял приземистый, крепко сбитый мужчина в кепке. Его черты казались стертыми, совершенно неприметными.
— Сафонова Инга? — уточнил он.
— Да, это я.
— Живее в салон, — бросил он.
Машина сорвалась с места прежде, чем она успела защелкнуть ремень безопасности. Назар Матвеевич — так, кажется, звали водителя — вел машину уверенно, ориентируясь в кромешной тьме без фар. Петляя по проселочным дорогам и огибая спящее село, Инга всё же рискнула посмотреть назад. Далеко позади их дом вспыхивал огнями: свет зажигался в одном окне за другим, а к парадному входу уже неслись другие автомобили, разрезая ночь слепящими галогеновыми лучами.
— Не трать нервы, не смотри туда, — глухо произнес Назар, не отрывая взгляда от темного горизонта. — Толку ноль, только себя накрутишь.
— Кто эти люди? — Инга почувствовала, как оцепенение страха сменяется жгучей злостью. — От кого я прячусь в собственную брачную ночь? Я имею право на правду!
— От очень плохих людей, — отрезал он.
Назар наконец включил фары, когда они выбрались на пустую трассу.
— Анатолий Васильевич предупреждал: лишние знания сейчас — лишняя угроза твоей жизни. Я с ним солидарен. Моя задача — доставить тебя на место в целости, остальное не в моей компетенции.
Девушка вцепилась в матерчатую сумку, глядя, как за стеклом пролетают редкие фонарные столбы и огни далеких хуторов. Совсем недавно она кружилась в вальсе с Германом под восторженные крики гостей, а теперь сидела рядом с незнакомцем, не понимая, жив ли её муж.
Они остановились в заброшенном поселке, где из десятка изб живой казалась только одна — в её окне за ситцевой занавеской теплился слабый огонек. Остальные дома взирали на мир заколоченными окнами и просевшими крышами.
— Зоя Ивановна тебя приютит. Я буду в машине, присмотрю за периметром, — кивнул Назар на дверь.
Встретившая её женщина была типичной деревенской жительницей: крупной, с узловатыми от работы руками, но с поразительно живыми и добрыми глазами.
— Заходи, деточка, — она потеснилась, пропуская Ингу внутрь. — Сейчас чаем тебя отпаивать будем, а то бледная совсем.
В горнице пахло сухими травами и дымком от печи, которая занимала почти всё пространство. Перед потемневшим ликом иконы в углу дрожал огонек лампады. На столе Ингу уже ждали горячая кружка и тарелка с выпечкой.
— У меня кусок в горло не лезет, — Инга тяжело опустилась на табурет.
— Поешь, — мягко, но настойчиво произнесла Зоя Ивановна. — Силы тебе еще пригодятся.
Инга машинально откусила ватрушку и вдруг разрыдалась — горько, беззвучно, размазывая по лицу тушь и слезы. Хозяйка села рядом, успокаивающе поглаживая её по плечу.
— Поплачь, милая, со слезами беда выходит.
— Я ничего не понимаю... — всхлипывала девушка. — Зачем свёкр выгнал меня? Что с Германом?
— Анатолий Васильевич всё это ради твоего спасения затеял, — тихо ответила Зоя Ивановна. — Больше мне знать не велено, да и тебе тоже ни к чему.
ерекантуешься здесь до рассвета, а там тебя перевезут.
— Куда?
— Где поспокойнее будет.
Ту ночь Инга провела без сна. Лежа за занавеской на жесткой кровати, она слушала монотонное тиканье ходиков и возню мышей под половицами. Все мысли были о Германе. Она вспоминала его шепот, его руки... Знает ли он о её бегстве? Пытается ли спасти? Или же — эта мысль жалила больнее всего — он сам был частью этого кошмара?
На рассвете Зоя Ивановна легонько коснулась её плеча:
— Пора в путь, вставай.
Её переправили в глухую охотничью заимку в лесу. Бревенчатый сруб на поляне, колодец, поленница — здесь было по-настоящему уединенно. Зоя Ивановна перебралась сюда еще ночью и уже хозяйничала у печи.
— Запомни: если кто встретится, ты — моя племянница из Липецка. Приехала в гости, воздухом подышать. Ясно?
— Поняла, — Инга кивнула.
Назар Матвеевич, не спеша прихлебывая чай у окна, решил наконец нарушить молчание:
— Люди, которые тебя сейчас прячут, — это те, кому Анатолий Васильевич когда-то помог. Одному с работой подсобил, другому ребенка вылечил, третьему долги закрыл. Теперь они возвращают старые долги.
— Но почему я? — Инга подняла на него глаза. — Я ведь ему почти чужая, он меня и года не знает.
Назар посмотрел на неё с усталой полуулыбкой.
— Он сказал нам, что ты — первая настоящая ценность, которая появилась в жизни его сына. Он тебя искренне полюбил, Инга.
Она опустила голову, борясь с подступившим к горлу комком. Сирота, выросшая сначала в детдоме, а потом в приемной семье, Инга знала, что такое забота по обязанности, но никогда не чувствовала такой жертвенной любви от почти постороннего человека. Теперь этот старик поставил на карту всё, чтобы дать ей шанс выжить.
На вторые сутки тишину лесного убежища нарушил звонок. Назар Матвеевич выудил из глубин кармана поношенный кнопочный аппарат и поднёс к уху. Инга заворожённо наблюдала, как жизнь уходит из его лица, сменяясь мертвенной бледностью, словно кто-то невидимый стёр с кожи все краски.
— В какое время? — его голос прозвучал как из колодца. — Место известно? Ясно. Держи связь.
Он надолго замер, уставившись в пустоту. Инга вскочила так порывисто, что тяжёлая табуретка с грохотом повалилась на пол.
— Не молчите! Что с ним?
— Схватили его, — Назар Матвеевич наконец поднял на неё тяжёлый взгляд. — Анатолия Васильевича взяли. В доме всё перевернули вверх дном, самого увезли. Пока живой — он им зачем-то нужен.
Инга покачнулась, чувствуя, как земля под ногами превращается в зыбучий песок. Тот единственный человек, что рискнул всем ради неё, теперь расплачивался за её свободу. Он остался там, подставив себя под удар, чтобы она могла дышать.
— Кто они такие? — прошептала она. — Чего ищут? Как вызволить его?
Назар не ответил. Он тяжело мерил комнату шагами, от которых стонали старые доски пола. Остановившись у окна, он долго всматривался в мутную зелень леса, словно искал там ответ, а потом резко обернулся:
— Ты в сумке своей рылась? По-настоящему?
Инга растерянно поглядела на матерчатую сумку. С той самой ночи она стала для неё чем-то вроде балласта, деталью её собственного тела. Она помнила, что там лежат деньги и документы, но проверяла их в каком-то лихорадочном оцепенении, не вникая в мелочи.
— Там паспорт, бумаги из ЗАГСа... — начала она.
— В потайной карман загляни, под подкладку.
Дрожащими пальцами Инга расстегнула скрытую молнию и нащупала внутри нечто плотное. Это был конверт, совершенно плоский, неразличимый снаружи. На бумаге не было адресов — лишь одно имя: «Инге». Почерк был стремительным, с острым наклоном и характерным росчерком на конце. Внутри лежал тетрадный лист, вырванный из блокнота.
«Доченька», — прочитала она первое слово, и в груди стало тесно от невозможной, ошеломляющей нежности этого обращения.
«Если это письмо у тебя, значит, ты выбралась. Не пытайся понять "почему" прямо сейчас. Назад пути нет — там лишь пепелище.
Доверься моим людям, они не предадут. Я знаю, ты сейчас в ужасе и, возможно, проклинаешь меня за то, что я разрушил твой праздник, не дав ничего объяснить. Но иного способа спасти тебя не существовало. Гроза пройдёт, и тогда всё встанет на свои места.
Ты кремень, Инга. Сиротство, холодные приёмные стены — ты всё это вынесла. Справишься и теперь. Я верю в тебя больше, чем в кого-либо на этом свете. Главное — дыши, живи вопреки всему. Это единственное, что важно. Остальное приложится.
Твой папа».
Инга перечитывала эти строки снова и снова, замирая на каждом завитке букв, которые внезапно стали для неё ценнее всех тех восьмисот тысяч, спрятанных в сумке. Капли слёз расплывались по бумаге тёмными пятнами, и она поспешно отстранила лист.
«Папа».
Это слово никогда не жило в её лексиконе. В детском доме был строгий Николай Иванович, в приёмной семье — отстранённый Пётр Семёнович. А теперь мужчина, которого она знала всего несколько месяцев, добровольно назвал себя этим именем в миг, когда его жизнь висела на волоске.
— Анатолий из тех, кто не бросает слов на ветер, — Назар Матвеевич присел напротив неё. — Если он решил, что ты должна жить, он добьётся этого любой ценой. Я знаю его три десятка лет. Когда я остался без гроша и не на что было мать похоронить, он единственный протянул руку. Такие, как он, стоят до последнего патрона.
Инга бережно сложила письмо и спрятала его в карман джинсов. Тепло бумаги, прижатой к телу, грело лучше любого очага. «Нужно жить» — эти слова стали её молитвой, её единственным ориентиром в наступившем хаосе.
На третьи сутки их покой закончился. Инга сидела на пороге заимки, ловя бледные лучи уходящего августа, когда тишину леса вспорол рёв моторов. Это был не случайный путник — к поляне приближалось сразу несколько тяжёлых машин. Назар Матвеевич, возившийся в сарае, вылетел наружу, на ходу вытирая масляные руки.
— В дом! Живо! — скомандовал он беззвучно, одним лишь жестом указывая направление. — В подпол, и чтобы ни звука!
Убежище скрывалось под кухонными половицами, замаскированное облезлым ковром и неподъёмным сундуком, который Зоя Ивановна сдвинула с недюжинной силой. Инга нырнула в тесный лаз, пахнущий сырой землёй и соленьями. Там, в темноте подземелья, среди банок с капустой, она сжалась в комок, боясь даже собственного дыхания.
222
Сквозь узкие щели в старых половицах пробивались тонкие нити света. Инга, затаив дыхание в подземелье, ловила каждый шорох и каждое слово, доносившееся сверху.
— Эй, хозяин, отпирай! — прогремел с улицы резкий, властный голос человека, привыкшего командовать. — Потолковать надо.
Назар Матвеевич ответил не сразу. Его голос звучал подчеркнуто лениво, словно его только что вырвали из глубокого сна:
— Что за шум среди дня? Я никого не звал и гостям не рад.
— А мы не на чай напрашиваемся. Девчонка нам нужна, невестка Сафонова. Свадьбу тут шумно праздновали, а к утру молодая жена как сквозь землю провалилась.
— Не слыхал я ни о каких свадьбах, — невозмутимо парировал Назар.
В ответ раздался грубый, издевательский смех, от которого у Инги по коже побежали мурашки.
— Ну-ну, проверим. Мало ли кто в лесах прячется.
Тяжелые сапоги загрохотали по ступеням крыльца. Потолок над головой Инги содрогнулся, и на неё посыпалась сухая земля. Она до боли зажала рот ладонями, чувствуя, как пот катится по лбу, несмотря на холод погреба. Наверху слышался грохот: сдвигали стулья, хлопали дверцы шкафов. Наконец, шаги замерли прямо над люком. Инга видела сквозь щель подошвы чьих-то грязных ботинок.