Наверху слышался грохот: сдвигали стулья, хлопали дверцы шкафов. Наконец, шаги замерли прямо над люком. Инга видела сквозь щель подошвы чьих-то грязных ботинок. Минуты тянулись мучительно долго. Девушка боялась, что даже стук её сердца выдаст её присутствие. Наконец, незваные гости направились к выходу.
— Ладно, старик, на этот раз поверим, — голос прозвучал разочарованно, но в нем слышалась явная угроза. — Но учти: если узнаем, что врал, спалим хату со всеми обитателями. Пепел по ветру пустим. Сафонов-старший уже у наших. Если найдем девку — его конец будет легким. Нет — прикончим медленно и со вкусом.
Двигатели взревели и вскоре затихли вдали. Назар выждал пять минут, прежде чем откинуть ковер и открыть засов. Он помог Инге выбраться на свет. Девушка едва держалась на ногах, всё вокруг плыло в темных пятнах.
— Уезжаем, — в голосе Назара впервые прорезалось напряжение. — Немедленно, пока они не передумали. Здесь оставаться опасно.
Они покинули убежище на рассвете. Густой туман молочной пеленой окутал поля, скрывая дорогу уже в десяти метрах от капота. «Нива» катилась мимо бесконечных стен кукурузы, чьи тяжелые початке клонились к земле. Инга жадно смотрела в окно, фиксируя каждый поворот и каждое одинокое дерево, словно готовилась к тому, что ей придется возвращаться здесь пешком.
Черный внедорожник вырос перед ними так внезапно, что Назар едва успел ударить по тормозам. Ингу швырнуло на приборную панель. Машина перегородила путь, и двое в кожаных куртках направились к ним уверенной походкой хищников. Рука одного из них красноречиво замерла за пазухой.
— Ложись! — рявкнул Назар и утопил педаль газа в пол.
Мотор взвыл, «Нива» вильнула и с треском врезалась в кукурузное поле. Сухие стебли хлестали по стеклам, лишая обзора. Машина прыгала на кочках, Инга билась головой о потолок и прикусила язык до крови. Позади раздался рев преследователя — джип шел следом, круша урожай.
— Держись крепче!
Назар резко крутанул руль, и машина нырнула в узкую щель между деревьями лесополосы. Ветки с визгом скребли по металлу, боковое зеркало с треском отлетело прочь. Лобовое стекло покрылось паутиной трещин, но они прорвались вперед, к серой полосе асфальта. Тяжелый внедорожник застрял, не сумев протиснуться между стволами. Выскочив на шоссе, они понеслись прочь, не оглядываясь.
Инга разжала пальцы, которыми вцепилась в ручку двери. Руки онемели от напряжения и мелко дрожали.
— Кто эти люди? — спросила она, когда к ней вернулся дар речи. — Почему я им так нужна?
Назар долго молчал, вглядываясь в дорогу.
— Теперь они знают, что ты жива, — произнес он тихо. — Будут искать повсюду, пока не схватят.
К вечеру они добрались до кирпичного дома у реки. Старый сад зарос настолько густо, что ветви яблонь стучали в окна при каждом порыве ветра. Инга вышла из машины, превозмогая боль в ушибленном плече, и замерла. Из калитки, скрипнувшей ржавыми петлями, вышел мужчина. Высокий, в измятой рубашке, с темными кругами под глазами и огромным лиловым синяком на пол-лица.
Это был Герман.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через пыльный двор. В его взгляде смешались неверие, облегчение и глубокий страх. Инга бросилась к нему, спотыкаясь о корни деревьев, и он подхватил её, прижав к себе так сильно, что стало трудно дышать.
— Живая! — выдохнул он, утыкаясь лицом в её волосы. — Господи, ты жива. Я места себе не находил.
— А ты? — она отстранилась и осторожно коснулась его разбитого лица. — Откуда это? Что случилось?
Герман накрыл её ладонь своей — жест был полон нежности и вины.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что втянул тебя в этот кошмар. Ты не должна была через это проходить.
— Потом, — отрезала она. — Сначала объясни мне всё.
Они присели на прогретые солнцем доски крыльца. Пальцы Германа заметно подрагивали, когда он пытался прикурить. Две спички сломались, и только третья наконец дала огонь.
Инга молчала, давая мужу собраться с мыслями, хотя изнутри её буквально сжигало нетерпение. Немец наконец заговорил, устремив тяжелый взгляд на сверкающую за листвой гладь реки, а не на жену.
— Корни этой истории уходят в лихие девяностые, когда я еще под стол пешком ходил, — начал он неспешно. — Отец тогда вместе со своим соратником, Аркадием Костылевым, скупал за бесценок заброшенные колхозные наделы вдоль будущей магистрали «Дон». В те времена это были никому не нужные пустыри. Они дружили еще со студенческой скамьи, но когда земля превратилась в золотую жилу, их пути разошлись. Юридически всё было безупречно, делёж прошел честно, но Костылев затаил смертельную обиду. Он считал, что отец его обделил. Двадцать пять лет этот человек вынашивал план мести, и наша свадьба стала для него идеальным шансом.
— Значит, всё это из-за старой вражды? — тихо спросила Инга.
Герман тяжело затянулся сигаретой и повернулся к ней. В его глазах читалась горечь.
— Именно. Пьяные гости, расслабившаяся охрана, всеобщая эйфория — лучшего момента для удара не придумать. А ты стала для него самой заманчивой мишенью. Новичок в семье, сирота, за которой никто не стоит. Идеальное уязвимое звено.
От этих слов Инге стало холодно, словно грудную клетку сковал панцирь изо льда.
— Выходит, отец всё знал заранее?
— Ему сообщили за час до нападения, — подтвердил Герман. — В окружении Костылева остался старый верный человек. Как только отец узнал об опасности, он сразу забрал все накопления, документы и бросился к тебе. Меня тоже пытались скрутить у черного входа, но я — отбился и ушел через заборы. А отец сознательно остался. Он изображал бурную деятельность в доме, чтобы они думали, будто ты всё еще в своей спальне. Он купил тебе время ценой собственной свободы.
— Он в их руках из-за меня, — с трудом произнесла Инга. — Если бы не я, он был бы сейчас здесь.
— Он там, потому что сам так решил, — резко возразил Герман, и в его голосе прорезалась страсть. — Для него твоя жизнь оказалась ценнее. Перед тем как зайти к тебе в ту ночь, он сказал мне: «Стань ей надежной опорой, сын. Она — лучшее, что случилось с нами за долгие годы».
Инга слушала, и в её голове наконец сложился пазл из письма и слов мужа. Она вдруг почувствовала, как внутри рождается что-то новое — твердое, как сталь.
— Хватит. Моё время прятаться по углам закончилось, — она твердо посмотрела мужу в глаза.
— Инга, одумайся, это смертельно опасно! — попытался остановить её Герман.
— Нет, теперь ты послушай меня, — перебила она. — Я всю жизнь была ничьей. В детдоме я была просто строчкой в журнале, в приемной семье — средством для получения пособия. Твой отец — первый, кто увидел во мне человека, кто назвал меня дочерью. Ты понимаешь, что значит это слово для такой, как я? Я не собираюсь сидеть в подполье, пока его пытают эти нелюди.
Герман хотел что-то добавить, но, взглянув на её решительное лицо, лишь молча кивнул, признавая поражение перед её волей.
— В таком случае — только вдвоем. Что бы ни случилось дальше, мы пройдем это вместе.
Ночь навалилась на речную долину душной, пугающей тишиной. Даже птицы смолкли. Инга лежала в темноте на жестком матрасе, прислушиваясь к мерному дыханию спящего мужа. Сон не шел к ней, и предчувствие беды оправдалось: тишину вспорол нарастающий гул моторов. Скрип гравия, хлопки дверей, тяжелая поступь множества ног.
— Эй, хозяева, кончайте цирк! — выкрикнул кто-то снаружи, разрывая ночной покой. — Мы в курсе, что девчонка здесь! Выходи!
Герман вскочил за секунду, натягивая одежду в кромешной тьме.
— Сиди тихо и не смей высовываться, что бы ни произошло, — бросил он Инге.
Вместе с Назаром они вышли во двор. Инга прильнула к щели в двери, ловя каждое слово захватчиков. Гости не церемонились.
— Твой старик у нас под замком, — глумливо вещал чужой голос. — Молчит, старый хрыч, строит из себя героя. Но это ненадолго, заговорит как миленький. Уговор простой: отдаете нам невестку — и отец возвращается домой. Обещаю, пальцем его больше не тронем. А если начнете юлить — прикончим его долго и мучительно, а потом и за вас возьмемся.
— Я должен убедиться, что он еще дышит, — голос Германа был ледяным, в нем не было ни тени страха. — Вашим словам грош цена.
Наступила гнетущая пауза, которую прервал звук мощного удара и приглушенный стон боли. Инга рванулась к ручке двери, готовая на всё, лишь бы прекратить это насилие.
Зоя Ивановна вынырнула из густых теней коридора внезапно, словно само воплощение ночного предостережения. Она перехватила запястье Инги с такой пугающей, стальной силой, что та невольно прижалась к стене.
— Даже не думай, — прошипела старуха ей в самое ухо. — Слышишь? Этим стервятникам верить — себя в могилу загнать. Стоит тебе порог переступить, и они не оставят в живых никого, тебя прирежут первой.
За стенами не утихала канонада угроз и требований, на которые Назар Матвеевич отвечал короткими, пугающе спокойными отказами. Вскоре шум стих, хлопнули дверцы, и моторы взревели, но тишина не вернулась. Сквозь прореху в занавесках Инга видела, как огни фар неустанно чертят круги перед фасадом, превращая их временный приют в загон.
— Выжидают, — констатировала Зоя Ивановна, разжимая пальцы. — Хотят, чтобы у кого-то из нас сдали нервы.
Герман ввалился в комнату спустя вечность. Вид у него был лихой и жуткий: губа превратилась в кровавое месиво, на лбу багровела свежая ссадина. Его взгляд, брошенный на жену, был красноречивее любых объяснений — дом перестал быть крепостью, превратившись в ловушку. Единственный шанс на спасение лежал в ночной мгле, пока она еще была способна что-то скрыть.
Они ускользнули через задний двор под прикрытием темноты. Назар остался в доме, методично перемещаясь с фонарем от окна к окну, создавая для врагов призрак их присутствия. Инга, Герман и старуха двигались вдоль берега реки почти бесплотными тенями, боясь лишний раз вдохнуть или хрустнуть сухой веткой. Дон катил свои черные, маслянистые воды где-то совсем рядом, угадываясь лишь по глухому рокоту.
А потом мир взорвался криками и беспорядочным топотом. Лучи прожекторов полоснули по кустам, и в этом хаосе Инга услышала отчаянный приказ мужа:
— Уходи лесом к хутору! Ищи Пантелея!
Она бежала, не чувствуя, как сучья раздирают кожу, а корни пытаются подставить подножку. Погоня за спиной то нарастала, то затихала, пока окончательно не растворилась в лесной глуши. Инга замерла, прислонившись к столетнему дубу, и долго слушала лишь собственное хриплое, надрывное дыхание. До самого рассвета она пробиралась через чащу, ориентируясь на шум воды и редкие искры звезд над кронами.
Когда небо на востоке подернулось пепельно-розовой дымкой, впереди показались силуэты хутора. Из трех покосившихся изб обитаемой выглядела лишь одна, из трубы которой вился тонкий сизый дымок. Дверь открыл поджарый старик в засаленной телогрейке. Его лицо напоминало иссохшую кору, но глаза светились остро и цепко.
— Невестка Сафонова, — произнес он без тени сомнения. — Заходи живо, твой портрет уже у каждого дорожного патруля в округе имеется.
Внутри густо пахло сушеными травами — мятой и зверобоем. Пантелей Ефимович, как представился хозяин, молча пододвинул ей кружку обжигающего чая. Он был соратником ее свекра еще с армейских времен конца шестидесятых.
— Где Анатолий Васильевич? — выдохнула Инга. — Его ведь схватили? Вы знаете, где он?
— В курсе, — коротко кивнул Пантелей. — Держат на старой речной базе в пяти верстах отсюда. Но соваться туда сейчас — верная смерть, там псы и охрана на каждом углу. Но ты мне вот что скажи, девка... — он подался вперед, впиваясь в нее взглядом. — Ты хоть понимаешь, почему им нужна именно ты? Почему не сын, а девчонка, которая в семье без году неделя?
Конечно. Я понял задачу. Мы сохраняем твой сюжетный каркас, но насыщаем его «мясом»: психологией, деталями прошлого, атмосферой подготовки к штурму и напряжением, чтобы финал не казался скомканным пересказом, а стал полноценной главой.
Вот расширенная версия второй части (начиная с разговора с Пантелеем).
Инга лишь покачала головой, чувствуя, как реальность вокруг начинает плыть, словно раскаленный воздух над асфальтом. Старик горько усмехнулся, выбил трубку о край печи и, тяжело опершись руками о колени, заговорил.
— Ясно. Значит, слушай правду, раз уж ты здесь. Твои родители, Вера и Станислав Медведевы, были людьми редкой породы. Они владели землей у самой магистрали еще до того, как там решили прокладывать федеральную трассу. Когда в девяностые всё рушилось, а колхозы растаскивали по кирпичику, Стас с Верой умудрились не просто сохранить, а приумножить свои паи. Это были лакомые куски, жирные, чернозёмные.
Пантелей замолчал, глядя в темный угол избы, словно видел там призраков прошлого.
— Четверть века назад их машина улетела под откос на серпантине под Воронежем. Тормоза отказали, говорили тогда следователи. Несчастный случай, мокрая дорога... Но мы с Анатолием всегда знали — это была расправа. Показательная казнь за неуступчивость.
Инга слушала, чувствуя, как внутри всё немеет. В памяти вспыхнули обрывочные, мутные картинки из раннего детства: запах маминых духов, сильные руки отца, подбрасывающие её к небу, а потом — резкий провал, холодные казенные простыни детского дома и строгое лицо воспитательницы.
— Оказывается... — прошептал она, и голос её сорвался. — Оказывается, меня не бросили?
— Тебя спрятали, девочка, — жестко отрезал Пантелей. — Анатолий успел вывезти тебя до того, как до тебя добрались бы «стервятники». Тебя оформили в детдом под чужой фамилией, потом переправили к дальним родственникам под Липецк, которые и знать не знали о наследстве. Ты росла в тени, чтобы остаться живой. А земля все эти годы лежала мертвым грузом — наследников официально не было, а подступиться к ней без твоей подписи они не могли. Закон есть закон, даже для бандитов он иногда — стена.
— А полгода назад Сафонов-старший понял, что тянуть больше нельзя, — продолжал старик, набивая трубку свежим табаком. — Срок давности подходил к концу, а враги начали новую охоту. Он поднял все архивы, нанял лучших столичных юристов, тех, кого не купишь, и через суд тайно подтвердил твое право на владение. Теперь ты — официальная хозяйка этих золотых гектаров. Цена этой земли сейчас — сотни миллионов. Тем, кто положил на них глаз, больше некогда ждать. Им нужна твоя подпись. Любой ценой — хоть лаской, хоть под раскаленным утюгом.
Оглушительная правда звенела в ушах. Вся ее жизнь — сиротство, ощущение ненужности, холод приемной семьи — была не проклятием, а ценой. Ценой, которую заплатили мертвые родители и живой Анатолий Васильевич, чтобы она могла дышать. А свёкр... Тот, кого она знала без году неделя, всё это время был не просто родственником мужа, а её тайным ангелом-хранителем с тяжелыми кулаками.
— Он дружил с твоим отцом с армии, — мягко, почти с нежностью добавил старик. — На могиле Стаса он дал слово беречь тебя. Он следил за тобой издалека: помогал деньгами твоим приемным родителям, оплачивал твою учебу через подставные фонды. А когда Герман встретил тебя и влюбился — случайно, заметь, судьба-злодейка свела! — старик решил, что это само провидение дает ему шанс защитить тебя уже открыто, как родную дочь.
Скрипнула дверь. На пороге стояли Герман и Назар. Они добрались до хутора только к вечеру следующего дня — грязные, измотанные, с серыми от усталости лицами. Зою Ивановну пришлось оставить в надежном месте у егеря за рекой — старой женщине такой марафон был не по силам.
Когда в тесной избе, под треск лучины и запах трав, Инга пересказала им слова Пантелея, повисла тяжелая, густая тишина. Герман сидел, опустив голову в ладони. Его плечи подрагивали. Он, как и Инга, только сейчас осознавал масштаб игры, в которой его отец был гроссмейстером.
— Он знал, что идет в капкан, — глухо произнес Герман. — Когда он выталкивал нас из дома... он знал, что останется один против них.
— Я вытащу его, — твердо сказала Инга.
Мужчины подняли на неё глаза. В тусклом свете лампадки её лицо казалось высеченным из камня. Исчезла испуганная невеста, исчезла жертва.
— Он хранил меня всю жизнь, платил за мою безопасность своим покоем. Теперь мой черед рискнуть. Мы не отдадим им ни земли, ни его жизни.
Подготовка заняла мучительные три дня. С помощью старых охотничьих карт Пантелея они вычислили вероятное место. Заброшенные армейские склады химзащиты, списанные еще в нулевых. Идеальное место для тех, кто не хочет, чтобы их услышали.
Они выдвинулись на рассвете. Лес вокруг складов был мертвым, рыжим, словно сама земля здесь была отравлена. Ржавое железо ангаров торчало из земли, как гнилые зубы дракона. У ворот стояла цепочка черных внедорожников, а по периметру методично, шаг в шаг, ходили патрули с собаками.
С вершины холма, поросшего колючим бурьяном, Инга наблюдала за ангаром через линзы старого морского бинокля. Руки её дрожали, но она заставила себя смотреть.
Внутри, через разбитые, пыльные окна верхнего яруса, она увидела его. Анатолий Васильевич был привязан к грубому металлическому стулу посреди огромного пустого цеха. Даже с такого расстояния было видно, что его лицо превратилось в сплошной темный кровоподтек. Рубашка висела лохмотьями, пропитанными бурым. Но он держал голову прямо.
Перед ним метался Аркадий Костылёв — человек, чье имя Инга теперь знала наизусть. С мясистым носом и жадными, бегающими глазками, он напоминал раскормленную крысу. Бывший компаньон, ставший палачом, что-то выкрикивал, размахивал пистолетом и то и дело наносил удары рукоятью по голове пленника. Свёкр не отвечал. Он лишь сплевывал кровь под ноги мучителю.
В ту минуту Инга запечатлела в памяти каждую черту искаженного злобой лица Костылева. Страх ушел окончательно. Его место заняла ледяная, спокойная ярость.
— Они не убьют его сейчас, — прошептала она, опуская бинокль. — Им нужна я. Пока меня нет, он — их единственный рычаг.
— Но время работает против нас, — заметил Назар, пряча оптику. — Костылев — психопат. Он может перегнуть палку и забить его просто от злости.
План, который родился той ночью, был сложным и рискованным. Штурм в лоб силами трех человек и одного ружья был бы самоубийством. Нужна была армия. Или хотя бы её подобие.
Пантелей Ефимович достал из сундука записную книжку, страницы которой пожелтели от времени.
— Есть люди, — сказал он, листая ветхие страницы. — Те, кого система списала, но кто не забыл, что такое офицерская честь. Должники Анатолия, сослуживцы, просто честные мужики, которых достал этот беспредел.
Неделя ушла на «тихую войну». Пока группа Пантелея собирала по области ветеранов спецслужб и отставных силовиков, готовых тряхнуть стариной ради правого дела, Герман и Инга вели войну бумажную. Документы на землю, старые свидетельства о смерти родителей, выписки из архивов — всё это было отсканировано и отправлено не в местную полицию, купленную Костылевым с потрохами, а напрямую в федеральный Следственный комитет, приложив записи угроз, которые удалось сделать Назару.
Костылев думал, что воюет с беззащитной девчонкой. Он не знал, что против него восстала память целого поколения.
В ночь решающего штурма небо затянуло свинцовыми тучами. Ветер выл в проводах, заглушая звуки шагов. Кольцо вокруг складов сжималось беззвучно. Люди Пантелея — седые, крепкие мужики в камуфляже «горка» — снимали часовых тихо, профессионально, без лишней крови.
Когда Инга, сидя в машине на безопасном расстоянии, увидела, как мрак ночи разорвали ослепительные синие вспышки спецсигналов, она забыла, как дышать. Это была уже не частная месть. Федеральный спецназ, прибывший из столицы после получения пакета документов, действовал в связке с ветеранами.
Вой сирен и усиленный мегафоном приказ: «Всем оставаться на местах! Работает спецназ!» заставили бандитов замереть. У тех, кто привык пугать фермеров, не нашлось смелости поднять оружие против профессионалов. Группа захвата сработала с хирургической, пугающей точностью. Двери ангара вынесли направленным взрывом, и через секунду всё потонуло в криках и свете тактических фонарей.
Анатолия Васильевича освободили Инга прорвалась через оцепление, не слушая криков следователя.
Его выносили на носилках. Он был в сознании, хотя глаза заплыли так, что он едва мог видеть. Услышав её голос, он повернул голову. Его разбитые губы дрогнули в попытке улыбнуться.
— Доченька... — шелест его голоса был тише ветра. — Родная моя... Живая.
И тогда она разрыдалась — впервые за всё это время. Рухнула на колени прямо в грязную траву, уткнулась лбом в его холодную ладонь. Это были слезы не ужаса, а великого облегчения и той невозможной, всепоглощающей нежности, которой она была лишена всю свою жизнь.
Прошел месяц.
Сентябрьское солнце ласково, по-осеннему мягко грело старый яблоневый сад в поместье Сафоновых — том самом месте, откуда когда-то начался её безумный побег. Следы погрома давно исчезли, разбитые окна вставили, но в воздухе теперь витало что-то новое. Чувство крепости.
На веранде пахло скошенной травой, антоновкой и крепким чаем с чабрецом. Анатолий Васильевич, временно прикованный к инвалидному креслу — врачи обещали, что к зиме он встанет на ноги, — медленно пил из своей любимой кружки, глядя на Ингу. Синяки сошли, оставив лишь глубокие морщины, которые делали его лицо еще более волевым.
Инга сидела на ступенях, кутаясь в теплый плед. Рядом с ней, накрыв её ладонь своей, сидел Герман. Он тоже изменился: взгляд стал жестче, взрослее. Он больше не был просто наследником империи, он был мужчиной, прошедшим через ад ради своей семьи.
Напротив расположились те, кто стал её живым щитом: молчаливый Назар, хлопочущая с вареньем Зоя Ивановна и Пантелей с его вечной, дымящей трубкой.
— Знаешь, — тихо произнес Анатолий Васильевич, глядя, как желтый лист медленно падает на деревянный настил. — Костылев кричал мне, что я дурак. Что умираю за куски чернозема. Глупый человек. Земля — это лишь тлен. Сегодня она есть, завтра — прах, бурьяном порастет. Но честь и верность своей крови, своей семье — это единственное, что нельзя отобрать силой. Это то, что остается после нас.
Герман крепче сжал пальцы жены. Инга положила голову ему на плечо, чувствуя, как бьется его сердце — ровно и спокойно.
— Пока мы стоим друг за друга, — сказал Герман, глядя отцу прямо в глаза, — нас не сломить ни одной буре. Теперь я это знаю наверняка.
Где-то вдалеке, за забором, шумела трасса, но здесь, в кругу семьи, царила абсолютная, звенящая тишина — тишина не страха, а покоя и любви.