К 1938 году деревенские кумушки окончательно утвердились в одном: Фрол бабу себе в городе присмотрел, там и осел, променяв законную супругу на какую-нибудь фифу из образованных. Лизавета к этим колкостям оставалась безучастной — ни оправдываться не спешила, ни слез не лила. Казалось, исчезновение мужа из её будней прошло для неё бесследно.
А ведь два года назад, уезжая на приработки, он клялся завалить её письмами и деньгами, обещал вернуться ровно через год. Поначалу слово держал: прислал пару переводов, черкнул несколько строк. Но с каждым разом весточки становились всё скуднее, пока год назад не пришла сухая отписка: «Жив-здоров, работаю, пришлю позже».
С тех пор — ни копейки, ни единого слова. Лиза понимала: её красавец-муж, по которому в девках полдеревни сохло, просто нашел ей замену. Когда-то она считала себя самой счастливой невестой, а теперь не знала, как распорядиться этим обломком семейной жизни. Женское чутье не подводило: другая там у него. Горькая обида со временем притупилась. Быть может, если бы Фрол был рядом, она бы извелась, но пятьсот вёрст расстояния действовали как обезболивающее.
Дни её проходили на ферме среди коров, в хлопотах по хозяйству и помощи соседям. Никто и представить не мог, что за приветливой улыбкой и спокойным взглядом скрывается тайна. Лиза жила в доме мужа одна — ни свекрови, ни золовки, сама себе хозяйка. И отчитываться ей было не перед кем, когда в её дверях начал появляться чужой мужчина.
— Уходи дворами, — шептала она в предрассветных сумерках после бурной ночи. — Пока темно, прошмыгнешь незамеченным, не дай бог кто увидит.
— Хватит прятаться, Лизок, — глухо отвечал он. — Расскажу я всё жене. Осточертело на два дома метаться.
— И не вздумай, — отрезала Лизавета. — Супруга твоя ни в чем не виновата. Не её вина, что нас друг к другу тянет. Не смей ломать семью.
— Думаю о тебе ежеминутно, спать не могу, врать невмоготу больше.
— Думай сколько влезет, а правду ей не открывай. Сама знаю, что грешу, что подло это и грязно, а поделать с собой ничего не могу — видать, любовь такая окаянная. Но сегодня ты у меня в последний раз.
Он посмотрел на неё с нескрываемой тоской:
— Что ты такое говоришь, Лиза?
— То и говорю. Ступай и забудь дорогу. Ты несвободен, да и я всё еще мужняя жена, будь она неладна эта неопределенность. Прознает народ — позору не оберешься. А если дитё случится? Куда я с ним? Всё, милый, прощай.
Она крепко поцеловала его, словно отрывая от сердца, и вытолкнула за порог. После он пытался приходить, но Лиза держала дверь на засове, а потом до утра выла в подушку, проклиная свои чувства. А вскоре страхи стали явью — она поняла, что носит под сердцем ребенка. Скрыть это в деревне было невозможно.
— Ну и от кого принесла, Лизавета? — мать грозно нависла над ней, когда слухи, пущенные Катькой, дошли до родительского дома. — Вся округа только и судачит о твоем брюхе. Как в глаза людям смотреть будешь? А если Фрол на порог явится, что ему скажешь?
— А должна ли я ему что-то? — огрызнулась Лиза, и в её темных глазах вспыхнул огонь. — Ни копейки, ни строчки от него не видела за столько времени. Нет у меня мужа. А если и приедет — вместе нам не бывать. Не прощу я, что бросил меня одну. Теперь уже всё, поздно.
— И всё же, кто отец? — не унималась мать.
Лиза лишь упрямо качнула головой:
— Не нужно тебе это знать, мама. Сама на ноги подниму, и за отца, и за мать ему буду.
Сестры тоже пытались выпытать правду, но Лиза хранила молчание, как могила.
А вскоре в деревне показался Фрол. Он шел по главной улице, сияя, словно начищенный самовар, и сжимая в руках охапку полевых цветов. Евдокия, первой встретившая зятя, лишь нахмурилась. Не было его два года, а теперь идет — герой, хоть картину пиши.
— Неужто это ты, Фрол? — буркнула она.
— Я, мама Дуся! Узнали? — он расплылся в своей фирменной обаятельной улыбке.
— Откуда же ты такой нарядный выискался? Расскажешь теще, где пропадал столько времени?
— Так на работах был, деньги добывал, — Фрол продолжал улыбаться, но Евдокия только головой покачала. Еще четыре года назад, когда дочка за него выходила, он не казался ей надежным человеком. Вот и сейчас — довольный, как кот, объевшийся сметаны.
— И много ли добыл?
— Хватит на всё. Что вы так смотрите, мама Дуся?
— А так и смотрю. Ты мне голову не дури, — она подошла вплотную и зашипела: — Что же ты жене своей ни слова не писал? Если карманы полные, мог бы и перевод прислать.
— Не ваше дело, мама, почему я не слал ничего. Зато сейчас у меня чемодан набит: ткани, туфли, платки шелковые. Если ворчать не будете, и вам гостинец перепадет.
— Тьфу на тебя! — Евдокия отвернулась, а на сердце кошки заскребли.
Только вчера она говорила с дочерью о её «нагулянном» ребенке, а сегодня законный муж заявляется с подарками. Евдокия решила не лезть — пусть сами расхлебывают. Оба хороши: один канул в безвестность, вторая с женатым спуталась. В том, что отец ребенка — человек несвободный, мать не сомневалась, иначе чего бы Лизе так упорно молчать? Был бы холостой — давно бы имя назвала.
Лиза вздрогнула от резкого звука открывшейся калитки. Во двор уверенным шагом вошел муж.
— Здравствуй, ладушка моя, — Фрол просиял и широко раскрыл объятия.
Женщина испуганно отпрянула, отрицательно качая годовой. Он остался таким же статным и привлекательным, каким она его помнила, но сердце больше не отзывалось на эту красоту. Прежняя любовь выгорела дотла, а на её пепелище выросло чувство к совсем другому человеку.
— Что ж ты, Лизавета, мужа законного так встречаешь? Два с половиной года в разлуке, неужто совсем не тосковала? — Фрол нахмурился, глядя на её холодность.
— Раньше выла от одиночества, Фрол, но время всё вылечило. Теперь я здесь чужая. Ты вернулся в свой дом, а я, пожалуй, пойду.
— Что ты за ересь несешь? — он грубо перехватил её руку. — Куда ты собралась?
— А ты думал, я здесь вечно буду сидеть и ждать, пока ты по городам нагуляешься? — Лиза с вызовом посмотрела ему в глаза. — Ты хоть представляешь, как я тут выживала без твоей помощи? Кабы не колхоз, куда я с материной подачи устроилась, подохла бы с голоду, пока ты там любовь крутил. И не вздумай отнекиваться. Никогда не поверю, что ты столько времени один вековал. Затуманила тебе мозги какая-нибудь городская фифа, вот ты про жену и забыл.
— Лизок, виноват, прости меня! — Фрол вдруг рухнул перед ней на колени. — Бес попутал, клянусь, больше ни на одну бабу не гляну. Я и денег накопил, и подарков тебе ворох привез. Лизонька, душа моя, не губи...
— Встань, Фрол, не позорься, — устало выдохнула она. — Всё кончено. Нет у нас больше семьи, мы оба её разрушили.
Муж смотрел на неё снизу вверх, не понимая, к чему она клонит. Он сознавал свою вину, но её слова звучали как окончательный приговор.
— Я ребенка жду. От другого, — тихо, чтобы не привлечь внимания соседей, обронила Лиза.
Фрол вскочил, больно сжал её локоть и прошипел:
— Кто он? Говори, кто этот гад?
— Об этом знаю только я. И тебе не скажу никогда.
Ей было не по себе от его яростного взгляда, какого она прежде не видела, но Лиза не отвела глаз.
— Женатый, поди? — злобно догадывался Фрол. — Ты что же, его в мой дом приводила?
— Руки убери! — крикнула она и кинулась в избу собирать узлы.
Четыре года она была здесь хозяйкой, но теперь, с возвращением Фрола, места ей тут не осталось. Муж продолжал неистовствовать, требуя имя соперника, но Лиза лишь отсекала его нападки: её не интересовали его городские интрижки, так и ему нечего лезть в её нынешнюю жизнь. Она взвалила тяжелые тюки на плечи и, сгибаясь под их весом, вышла за ворота.
Возле материнского дома она столкнулась с Евдокией.
— Доченька, неужто выгнал? — ахнула мать.
— Сама ушла, мам. Не сможем мы вместе, прощения между нами нет. Да и чужого ребенка он не примет.
— Ну, заходи в дом, дай помогу...
— Нет, мама, я к тетке Марфе пойду, у неё пристроюсь.
— Куда ты в ту тесноту? Их там шестеро в одной комнатушке!
— Ничего, на полу перебьюсь, — отрезала Лиза.
Евдокия поджала губы. Марфа, сестра ее покойного брата Егора, была ей не по душе. После смерти мужа золовка прямо обвиняла Евдокию в том, что та свела его в могилу своими придирками. Женщины годами не общались, но Лиза была копией отца, и Марфа из всей родни любила только её. Так вышло и в этот раз: тетка приняла племянницу молча, без лишних расспросов, понимая, что если молодая женщина пришла с вещами, значит, в душе у неё пожар.
Лиза старалась не вспоминать о своем тайном возлюбленном, хотя мысли постоянно возвращались к началу их романа. К той реке, где они впервые встретились, к общему костру, у которого согревались после купания. Оказалось, что у них много общего: оба обожали рыбалку и походы за грибами. Тот первый рассвет с удочками, робкий поцелуй и внезапно вспыхнувшая страсть затянули её в водоворот, из которого она нашла силы выбраться лишь теперь.
Ветреной апрельской ночью фельдшер Наталья Петровна принимала роды сразу у двух женщин.
— Да что ж вы, девки, сговорились, что ли? — ворчала шестидесятилетняя женщина. — То месяцами никого, то в одну ночь обеим приспичило. Лизавета, не ори так, оглушишь! А ты, Матрёна, хоть бы звук подала, аж жутко от твоего молчания. Муж тебя привел три часа назад, а ты только морщишься.
— Вам не угодишь, Наталья Петровна, — слабо усмехнулась Матрёна, превозмогая схватку. — Громко — плохо, тихо — тоже не по нраву.
— В меру надо, бабоньки! Лизок, пора, — фельдшер позвала помощницу. — Катька, где ты там застряла?
Вскоре стены медпункта содрогнулись от первого младенческого плача. Катерина занялась новорожденным, пока фельдшер помогала второй роженице. Спустя шесть часов на свет появился и сын Матрёны. Когда Катя уложила младенца рядом с сыном Лизаветы, она застыла в изумлении.
— Наталья Петровна, поглядите-ка сюда...
— Чего там смотреть? Здоровые парни, вечером врач из города приедет — осмотрит.
— Да вы на лица их посмотрите! — не унималась помощница. — Они же как две капли воды, будто близнецы родные.
Наталья Петровна поначалу лишь усмехнулась, слушая небылицы юной помощницы, но, присмотревшись к младенцам, едва не охнула от изумления.