Если бы время было справедливым, то 24 января мы бы с благоговением отметили 250-летие Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Четверть тысячелетия — срок, от которого веет могильным холодом, но сам Гофман, этот вечный пересмешник и гений сумеречных состояний, наверняка нашел бы в такой дате повод для горькой иронии. По случаю этого призрачного юбилея я с запозданием снял с полки увесистый том биографии, написанной Рюдигером Сафрански (Рюдигер Сафрански. Гофман. М.: Молодая гвардия, 2005), чтобы взглянуть на классика немецкого романтизма не как на бронзовый монумент, а как на живого, страдающего и странного человека. Из текста Сафрански я выудил десять фактов — на первый взгляд необязательных, но ведь именно из таких мелочей и ткется ткань человеческой истории.
1. Маленький человек с большим терпением
Мы привыкли представлять великих писателей титанами, но в случае с Гофманом природа сыграла злую шутку, заперев гигантский дух в крошечном теле. Гофман, по оценке Сафрански, был карликом, умевшим ждать:
«Долгое отсутствие внимания к нему хотя и не избавило его от повседневной рутины, однако уберегло от опустошающего ее воздействия. Этот подвижный, точно ртуть, чрезвычайно возбудимый карлик умел ждать, не отказываясь от задуманного. Он брал то, что давал ему день, оставаясь при этом слишком нетерпеливым, слишком требовательным, чтобы испытывать чувство удовлетворения. Поневоле приходилось ему овладевать умением быть неторопливым».
Здесь стоит сделать важную историческую ремарку. Когда мы говорим «карлик», мы часто примеряем современные стандарты. От себя заметим: средний рост немца во времена, когда жил и неторопливо трудился Гофман, составлял, если верить статистике, до 167,8 сантиметра. Люди в принципе были мельче. Однако в свидетельствах современников он, действительно, запечатлен как человек невысокий, почти миниатюрный. Выходит, по меркам наших дней писатель и правда был лилипутом, по меркам же начала XIX века — вероятно, все-таки низкорослым, что не мешало ему смотреть на окружающих бюргеров свысока.
2. Пророк, отвергнутый в своем отечестве
Парадокс, но Германия, которую Гофман воспел в своих мрачных сказках, его попросту проглядела. На родине Гофман был никому не нужен. Истинное признание пришло от соседей, всегда более чутких к странностям:
«После смерти его довольно быстро забыли в Германии — как писателя, время которого прошло. Зато во Франции его слава продолжала расти. Там Гофмана уже в те времена считали наряду с Гете главнейшим представителем немецкой литературы. Лишь в начале XX века под влиянием интереса, проявленного экспрессионизмом и экзистенциализмом к безднам человеческой души, звезда Гофмана вновь взошла на немецком литературном небосводе».
Это наблюдение частично подтверждает и исследовательница Серафима Евгеньевна Шлапоберская в классической статье «Сказка и жизнь у Э.-Т.-А. Гофмана», в которой содержится немало ценных замечаний по поводу связей немецкого писателя с Францией, его отношением к Великой революции и последовавшей реакции. Французы увидели в нем то, чего боялись немцы — хаос, скрытый под маской порядка.
3. «Самоубийственное дурачество»
Гофман жил в мире чиновников и обывателей, и этот ничтожный сброд, порой окружавший Гофмана, считал его глупцом. Он страдал от этого, но и упивался своим превосходством, о чем он сообщил в письме от 25 января 1796 года лучшему другу Теодору Гиппелю, автору труда с говорящим названием «О гражданском исправлении женщин». И был прав в своих опасениях: когда вышел его шедевр «Житейские воззрения кота Мурра», публика была в шоке. «Самоубийственное дурачество с формой» — так отозвались современники на «Житейские воззрения кота Мурра». Они не поняли, что кот был куда человечнее их самих.
4. Сиротство при живой матери и пляски со смертью
Вся жизнь Гофмана — это попытка вырваться из бедности. При этом он искренне верил, что «Эликсиры сатаны» его озолотят. Чего, разумеется, не произошло — роман, ставший классикой готики, тогда не принес барышей. Но деньги — это полбеды. Куда интереснее то, как Сафрански замечает любопытный и крайне печальный мотив, вновь и вновь повторяющийся в творчестве его героя:
«Гофман рос среди женщин, но ему недоставало матери. Впоследствии этот опыт отразился в его произведениях. В „Крошке Цахесе“ (мать охотнее всего избавилась бы от своего горбатого гномика, и находится некая добрая фея, избавляющая ее от этого бремени. И мать Медарда из „Эликсиров сатаны“ очень рано препоручает своего сына некой благонамеренной аббатисе. Заглавный герой „Кота Мурра“ впервые познакомился со своей матерью-кошкой, когда уже был „взрослым“. Ему пришлось выслушивать ее жалобы на неверного отца — точно так же, как жаловалась и мать Гофмана».
Эта холодность породила в нем странную защитную броню. Смерть матери писатель встретил, скажем так, стоически, так сообщив об этом печальном известии другу Гиппелю:
«Сегодня утром мы обнаружили мою бедную матушку выпавшей из постели и бездыханной — ночью внезапно хватил ее удар, о чем свидетельствовало ее лицо, искаженное ужасными судорогами. <...> Кто своевременно не сдружится со смертью и не будет на дружеской ноге с ней, тому в конце концов ее визит принесет мучение».
5. Тень Канта над колыбелью
Гофман родился в Кёнигсберге. Почему-то мы постоянно об этом забываем, привыкнув ассоциировать нынешний Калининград прежде всего с Иммануилом Кантом, этим пунктуальным философом, по которому сверяли часы. Но город помнит своего блудного сына: не так давно в родном городе Гофмана даже повесили мемориальную табличку с исчерпывающей надписью:
«На этом месте стоял дом, где с 1778 по 1796-й в доме своего дедушки — адвоката королевского суда и советника Иоганна Якоба Дерфера, — жил Эрнст Теодор Амадей Гофман, автор сказки „Щелкунчик“».
6. Сон в аудитории гения
Жить в Кёнигсберге и не попасть под влияние Канта было невозможно, но Гофман сумел. К слову, Гофман ни разу не посетил лекции Канта. И его можно понять, ведь еще Фихте заметил: «Лекции Канта действуют усыпляюще». Сафрански великолепно описывает этот контраст между блеском мысли и скукой изложения:
«В то время как за стенами университета, во всем интеллектуальном мире, идеи Канта сверкали, подобно молниям, в аудитории его слушатели из последних сил противились накатывавшим приступам сна. Виной тому были не только ранние утренние часы, но и педантизм Канта, не желавшего ограничиваться изложением „горячих“ тем своей критической философии, а добросовестно разворачивавшего перед студентами всю энциклопедию знаний во всевозможных областях науки — географии, педагогике, астрономии, камералистике и антропологии с учетом их практического применения».
7. Огонь, вода и медные трубы мистицизма
Откуда же взялись чертовщина и двойничество в книгах Гофмана? Мистицизм писателя возник не на ровном месте, а в том же Кёнигсберге. Сафрански замечает:
«Когда омрачается светлое будущее, более внятными становятся глухие голоса прошлого. Люди вновь находят удовольствие в загадочном, темном, приходящем издалека. Вновь чарует туманная меланхолия народных песен: „Упало колечко в весеннюю ночь...“ В целях защиты от катастрофических пожаров (Кёнигсберг дважды пострадал от них в течение десяти лет) городское правительство публикует весьма разумные противопожарные предписания, но, несмотря на это, люди по-прежнему прибегают к традиционным магическим заговорам».
Кёнигсберг в годы гофмановской юности пережил как минимум два больших пожара в Форштадте: в 1769 году один из них уничтожил дом, где родился Кант, а всего шесть лет спустя, в год рождения Гофмана, там же загорелся чумной барак, после чего город недосчитался почти тысячи строений. Огонь выжигал реальность, оставляя место для фантазмов.
8. Лекарство от тоски
Гофман начал писать рано, пытаясь убежать от серой действительности. Первое большое и, увы, не сохранившееся произведение Гофмана называлось «Корнаро — мемуары графа Юлиуса фон С.». И носило подзаголовок: «Из бумаг маркиза фон Г.». Написано оно было под впечатлением книги Карла Гроссе «Гений», написанной в популярнейшем на тот момент жанре романа о тайных обществах. Затем Гофман написал повесть под названием «Таинственный». Она также не сохранилась — к сожалению (или, может, счастью, ведь юношеские пробы пера часто бывают неловкими). Однако от юного Гофмана сохранилось важное замечание той поры, которое стоит высечь в камне для любого невротика: «Если ты испытываешь неудовольствие, то начинай писать роман — это отличное лекарство». Писать романы я никому не рекомендую без крайней нужды, но держать в уме этот ценный совет все же стоит.
9. Некромантическая романтика
Любовь у романтиков всегда граничит с безумием. «Неведомая сладостная тоска охватила меня», — записал Гофман в дневнике, когда увидел дочь своей возлюбленной и узнал, что последняя умерла. Он влюбился в призрак прошлого, воплощенный в юном теле. «Это был для него момент смерти и воскресения старой любви», — комментирует Рюдигер Сафрански эту, как выражается современная молодежь, немного криповую (страшноватую), уж будем честны, заметку. Для Гофмана грань между живыми и мертвыми всегда была условной.
10. Взгляд в стену
Конец его был мучителен, но символичен. Последним пожеланием великого писателя была просьба повернуть его лицом к стене. Что само по себе понятное желание умирающего, желающего скрыться от мира, однако Сафрански заканчивает свою книгу о Гофмане таким комментарием из философа Эрнста Блоха, который превращает этот жест в метафизический акт:
«Бодрствуя, мы охотнее всего поворачиваемся спиной к стене, обратив взгляд внутрь помещения. Но вот что удивительно: засыпая, мы чаще всего поворачиваемся лицом к стене, хотя при этом спина оказывается обращенной к темной и потому неведомой комнате. Кажется, будто стена внезапно притягивает, а комната парализует, будто сон открывает на стене нечто такое, что в ином случае более приличествует смерти. Кажется, будто сон учится чему-то у смерти; во всяком случае, тогда чудится, что сцена выглядит иначе, словно бы открывает диалектическую видимость родины».
Лучше и не скажешь. Но позволю себе дерзость добавить: возможно, Блох и Сафрански упустили одну деталь. Гофман всю жизнь писал о двойниках, о тенях, отделяющихся от хозяев, о зеркальных отражениях, живущих своей жизнью. Когда он попросил повернуть его к стене, он, быть может, вовсе не отворачивался от мира. Напротив, он наконец-то захотел посмотреть в глаза тому Единственному, кто все эти годы диктовал ему сказки из темноты — и которое в тот миг, наконец, перестало притворяться его тенью и шагнуло навстречу, чтобы забрать перо из ослабевшей руки.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.