Кошки появлялись из кустов молча, как умеют только кошки — словно их только что не было, и вот они уже есть. Рыжий с надорванным ухом. Серая с белой грудкой. Маленький чёрный, которого Антонина Васильевна про себя называла Угольком, хотя никому об этом не говорила.
Она доставала из пакета контейнер, ставила на плоский камень у скамейки. Ноябрьский воздух пах мокрой листвой и далёким дымком — где-то жгли траву, хотя это давно запрещено. Пальцы мёрзли. Она не торопилась.
Уголёк первым подходил к контейнеру. Всегда первым, каждое утро, как будто это было его право по старшинству. Антонина смотрела, как он ест, и думала: вот характер. Маша бы его полюбила больше всех.
— Антонина Васильевна.
Она не обернулась сразу. Голос она узнала.
— Антонина Васильевна, я к вам обращаюсь.
Валентина Петровна стояла у входа в парк с клетчатой сумкой и с видом человека, у которого кончилось терпение ещё вчера. Крашеные рыжие локоны выбивались из-под шапки.
— Мы уже разговаривали, — сказала Антонина, не поворачиваясь.
— Разговаривали. Да, разговаривали. И что? — Валентина подошла ближе. — Я подала заявление в ТСЖ. Учтите. Штраф за несанкционированную подкормку бездомных животных — вещь вполне реальная.
Уголёк поднял на неё жёлтые глаза и отвернулся. Умная животина.
— Хорошо, — сказала Антонина.
— Что — хорошо?
— Хорошо, что предупредили.
Валентина помолчала. Такого ответа она не ждала.
— Вы понимаете, что я не шучу?
— Понимаю.
Антонина поставила второй контейнер, одёрнула пальто, старый серый драп с пуговицей, которая держалась на честном слове уже второй год,, и пошла к скамейке. Садиться не стала. Просто встала рядом и смотрела, как кошки едят.
Валентина Петровна ещё немного постояла за спиной и ушла. Каблуки по асфальту — чёткие, злые.
Антонина не двигалась ещё минут пять. Потом достала из кармана пальто фотографию — маленькую, затёртую по краям. Маша лет восьми, смеётся, зажмурилась от солнца. Антонина всегда носила её с собой. Не специально — просто однажды положила в карман и больше не вынимала.
— Видишь, — сказала она тихо. — Опять.
Кошки не отреагировали. Их дело было другое.
Дома было тихо.
Антонина поставила чайник, сняла пальто, повесила на крючок. Рядом висел другой крючок — пустой. Она старалась на него не смотреть. Иногда всё равно смотрела.
Маша никогда не вешала куртку правильно. Крючок был, куртка лежала на полу — всегда, все годы, пока Маша жила дома между институтом и своей взрослой жизнью. Антонина ворчала. Маша смеялась: «Мам, какая разница, всё равно завтра надевать». Антонина говорила: «Разница в привычках». Маша говорила: «У меня другие привычки». И клала куртку на пол.
Потом Маша уехала. Сначала в другой город, потом — совсем.
Антонина убрала крючок. Потом вернула. Зачем — не могла объяснить.
Она налила чай, села к окну. За стеклом парк стоял голый и мокрый, скамейки темнели под моросью. Антонина смотрела на скамейку у плоского камня и думала: сколько раз она ругала Машу. За куртку. За то, что поздно звонит. За то, что спорит. За то, что уехала не попрощавшись нормально — просто чмокнула в щёку и в такси.
Ни разу не сказала: приезжай. Я скучаю. Я боюсь.
Всё думала — успеется.
Кошек она начала кормить не сразу.
***
Три года назад, в июле, Маша приехала на выходные — неожиданно, без звонка, как обычно. Притащила арбуз, который не влез в холодильник, поспорила с Антониной про арбуз, проиграла, засунула его всё равно, переложив всё остальное на полку. Антонина смотрела на этот арбуз и злилась. Маша этого не заметила — она никогда не замечала, когда мать злится, или делала вид.
Они шли через парк после ужина. Маша ела мороженое — фисташковое, хотя Антонина предупреждала, что в этом киоске оно невкусное. «Нормальное», — сказала Маша с набитым ртом. Антонина промолчала.
У скамейки сидели три кошки. Тощие, настороженные.
— Мам, смотри.
— Вижу.
— Они голодные, наверное.
— Маша, у нас ничего нет.
— Есть. Маша уже разворачивала бутерброд, который таскала в кармане с утра, привычка с института, «вдруг проголодаюсь». — Смотри, берут.
Серая с белой грудкой подошла первой. Понюхала. Взяла.
— Надо их кормить нормально, — сказала Маша. — Они же каждый день здесь.
— Ты уедешь послезавтра.
— Ну и что. Ты останешься.
— Маша, я не собираюсь каждое утро...
— Мам. — Маша посмотрела на неё. Не просяще — спокойно, как смотрят, когда уже знают ответ. — Это же просто. Купим корм, принесём. А потом ты сама.
Антонина хотела сказать: нет. Не хотела она — каждое утро, с пакетом, на холоде. Она не была «кошатницей», никогда не была. Но Маша уже шла к ларьку, узнавать, есть ли корм, и Антонина смотрела ей вслед и думала: вот так всегда. Приедет на два дня, перевернёт всё и уедет. А ты — разбирайся.
Утром они принесли корм вдвоём.
Потом Маша уехала.
Антонина пришла снова — одна. Потому что надо же было кому-то. Потому что кошки ждали. Потому что она обещала Маше — не словами, но всё равно обещала.
Потому что когда идёшь через парк с пакетом в семь утра, и ноябрьский воздух холодный, и листья мокрые, и Уголёк уже видит тебя издалека и встаёт — в эти минуты она где-то рядом.
Только в эти минуты.
***
Коля появился на следующее утро. Просто стоял в стороне, засунув руки в карманы куртки, которая была велика на два размера. Из рукавов торчали только кончики пальцев.
Антонина сделала вид, что не замечает.
На следующий день он подошёл ближе. Она поставила контейнер, выпрямилась.
— Иди домой, мальчик.
— Я смотрю только.
— Здесь незачем стоять.
Он помолчал. Потом сел на скамейку — не спросив разрешения, просто сел, будто и не слышал.
Антонина не прогнала. Постояла. Потом тоже села — с другого края, далеко.
Они молчали и смотрели на кошек.
На третий день он заговорил.
— Их много?
— Семь. Восемь, если считать полосатого, но он нерегулярный.
Мальчишка кивнул серьёзно, будто она сообщила что-то важное.
— Вы каждый день ходите?
— Каждый день.
— Даже в дождь?
— Они едят и в дождь.
Он посмотрел на Уголька, который умывался на камне с видом полного достоинства.
— Моя бабушка говорит, что вы нарушаете.
— Знаю.
— А вы всё равно?
Антонина посмотрела на него. Лохматый, нос красный от холода, смотрит прямо — без хитрости, просто интересно.
— Всё равно, — сказала она.
Он снова кивнул. Помолчал. Потом:
— А зачем?
Антонина не ответила. Стала собирать пустые контейнеры. Коля не ушёл — сидел, ждал.
— Это была моя дочь, — сказала Антонина тихо. Не ему — в сторону, в парк. — Она начала их кормить. А потом её не стало. Вот и всё.
Коля молчал. Не говорил «простите» и «как жаль» — молчал, и это было правильно.
— Как её звали? — спросил он через минуту.
— Маша.
Он кивнул. Встал, поправил куртку.
— Я завтра тоже приду, — сказал он. — Если можно.
Антонина хотела сказать: не надо. Это не нужно. Иди к своим делам.
— Приходи, — сказала она.
На следующий день Коля не пришёл.
И через день — тоже.
Антонина кормила кошек одна и думала: правильно. Нечего мальчишке здесь делать. Незачем его сюда тянуть.
Уголёк тёрся об её ногу. Она не погладила — никогда не гладила кошек, это было Машино, не её.
***
Вечером, возвращаясь из магазина, она столкнулась в подъезде с Валентиной. Та несла сумку с продуктами, смотрела в пол.
— Антонина Васильевна, — сказала Валентина, не поднимая глаз. Голос был другим — не тем, каблучным.
— Валентина Петровна.
Они стояли у лифта. Лифт не ехал — застрял где-то на пятом.
— Я вот думаю, — начала Валентина и замолчала. Подождала. Снова: — Ну, неважно.
— Что неважно?
— Нет, ничего. — Она дёрнула плечом. — Просто иногда думаю: зачем человек делает то, что делает. Вот зачем вам это. Холод, жалобы, штрафы. Неужели нельзя...
Она не договорила.
Лифт приехал. Они вошли. Ехали молча. На третьем этаже Антонина вышла. Валентина ехала на пятый.
Двери закрылись.
Антонина стояла у своей двери и думала об этом странном «неважно». О том, как Валентина дёрнула плечом. О том, что двенадцать лет они живут через этаж, а она никогда не видела у неё на лице такого выражения. Не злого. Просто усталого. Как у человека, который давно несёт что-то тяжёлое и уже не замечает, что несёт.
За стеной у Валентины работал телевизор — всегда, до полуночи, Антонина знала это расписание наизусть.
Она открыла дверь и вошла домой.
***
Собрание устроили в четверг, в холле первого этажа. Валентина Петровна напечатала объявление и обклеила подъезд. Пришли семь человек — в основном те, кому нечего делать вечером, и двое, которым действительно мешал запах с улицы.
Антонина тоже пришла. Встала у стены.
— Мы все понимаем, — говорила Валентина с видом человека, который давно всё решил. — Животных жалко. Никто не спорит. Но есть нормы, есть санитарные правила, есть в конце концов другие жильцы.
— У кого аллергия? — спросил кто-то.
— Это не важно. Важен принцип.
— У меня нет аллергии, — сказал Коля.
Все посмотрели на него. Он стоял у стены недалеко Антонины, маленький, в своей большой куртке, и смотрел на бабушку.
— Коля, иди домой.
— Я живу здесь.
— Коля.
— Она ходит туда из-за дочки, — сказал он. — Это была её дочка, они вместе кормили. А теперь её нет. И она ходит, потому что так надо.
Валентина открыла рот.
— Ты же сама так делала. — Голос у него был ровный, не злой, просто говорил, что знал. — После Димы. Ты ходила к нему каждое воскресенье и сидела там два часа. Я видел. Ты думаешь, я маленький — не понимаю.
Из рук Валентины выпала повестка собрания — напечатанная, в двух экземплярах. Она не наклонилась. Просто стояла и смотрела на внука.
Коля смотрел на неё.
В холле было очень тихо.
Антонина смотрела на Валентину. Крупная, с морковными локонами, вечно с сумкой — и сейчас без сумки, руки пустые, и что-то вокруг рта, что Антонина раньше принимала за злость. Теперь видела: не злость. Совсем другое. То, что носят годами и привыкают, что не видно.
Никто ничего не сказал.
Собрание само собой закончилось.
Антонина не спала.
За стеной у Валентины было тихо. Телевизор не работал. Впервые за двенадцать лет — Антонина лежала в темноте и слушала эту тишину, и она была какой-то особенной, нехорошей, как тишина в комнате, где только что громко плакали.
Она лежала и думала про Машу. Про то, как злилась на арбуз. Про то, как Маша клала куртку на пол и смеялась. Про то, как однажды они поспорили по телефону, из-за чего, Антонина уже не помнила, из-за какой-то ерунды, и Маша сказала: «Мам, ты вообще умеешь радоваться?» Антонина тогда обиделась. Положила трубку.
Перезвонила через три дня.
Маша сказала: «Мам, я уже забыла». Она не забыла — просто простила. Это была её привычка: прощать быстро, не копить. Антонина так не умела.
Теперь училась.
Она встала, прошла в прихожую, посмотрела на пустой крючок. Потом достала из кармана пальто фотографию — Маша восьми лет, зажмурилась от солнца. Антонина поставила её на полку у зеркала. Не в ящик.
Пусть стоит.
***
Утром было минус три.
Парк стоял голый, земля схватилась. Антонина шла привычной дорогой, под ногами хрустело. Небо было белым, низким — не то снег, не то просто так.
Кошки уже ждали. Рыжий потёрся об её ногу, не дождавшись — наглая животина.
Она поставила контейнер. Выпрямилась.
Сзади — шаги. Не Колины — тяжелее.
Антонина обернулась.
Валентина Петровна стояла в двух шагах. Без клетчатой сумки. В одном пальто, руки в карманах. Смотрела на кошек — не на Антонину, на кошек.
Она ничего не сказала.
Антонина тоже ничего не сказала.
Помолчали. Серая с белой грудкой подошла к Валентине, понюхала её сапог, отошла — по своим делам. Угольк умывался на камне.
Потом Валентина медленно достала из кармана что-то завёрнутое в пакет. Пакет шуршал на морозе.Она развернула, дешёвый корм в маленьком контейнере, не тот бренд, другой, и поставила рядом с Антонининым. Не посмотрела на неё. Просто поставила.
Антонина смотрела на два контейнера рядом.
Она не сказала спасибо. Валентина не сказала ничего.
Где-то сзади затрещала ветка. Антонина не обернулась — и так знала: Коля. Лохматый, в куртке на вырост, с красным носом. Пришёл всё-таки.
Они стояли втроём.
Ноябрьский воздух пах мёрзлой землёй и чем-то ещё — далёким, почти неуловимым. Может, снегом. Первым снегом, который ещё не решил, идти ему или нет.
Кошки ели.
КОНЕЦ
Спасибо, что читаете мои рассказы!
Буду благодарна за ваши лайки и комментарии! Они вдохновляют на дальнейшее творчество.
Рекомендую:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, чтобы не потерять канал и НОВЫЕ рассказы