Я отдала матери двадцать лет. Карьеру в медицине, любовь, собственную жизнь. А она оставила всё младшей сестре — той, что приезжала раз в год с цветами и слезами.
Я думала, жертва — это любовь. Ошибалась.
Пятый этаж без лифта. Две тяжёлые сумки с продуктами врезаются в ноги на каждой ступеньке. Я останавливаюсь на третьем — сердце колотится, дышать тяжело. Мне пятьдесят два. Раньше я бегала по лестницам больницы с каталками — легко, не задыхаясь. Двадцать лет назад.
Открываю дверь. Запах лекарств и старости бьёт в лицо. Мама лежит на своей железной кровати, смотрит в потолок.
— Мам, я пришла. Принесла творог, ты просила.
Она молчит. Поворачивает голову к окну.
— Попить, — говорит сухо.
Я ставлю сумки, иду на кухню, наливаю воду. Руки дрожат — устала. Несу стакан, поддерживаю её за плечи. Она пьёт медленно. Не смотрит на меня.
— Постель надо поменять, — говорю. — Сейчас сделаю.
Меняю. Вытряхиваю подушки. Даю таблетки — восемь штук, по расписанию. Мама глотает, морщится. Молчит. Я думала, сегодня скажет спасибо. Не говорит.
Вечером звонит Андрей. Я сижу на кухне, пью остывший чай.
— Оль, ну сколько можно? — голос усталый. — Я снял квартиру побольше. Переезжай. Поживём вместе нормально.
— Не могу, Андрюш. Мама одна. Кто за ней будет?
— Три года уже, Оля. Три года ты мне говоришь — потерпи. Я терплю. Но у меня тоже есть жизнь.
Я молчу. Слышу, как он вздыхает.
— Подумай, ладно? Просто подумай.
Кладёт трубку.
Я сижу, смотрю на телефон. Думаю: потерпит. Скоро мама поправится. Мы заживём. Я к нему перееду. Всё будет хорошо.
Я думала, скоро. Ошибалась.
Через неделю приезжает Света. Младшая сестра. Из Москвы. Духи дорогие, плащ новый, цветы в руках. Мама оживает — глаза блестят, улыбается. Гладит Свету по руке.
— Доченька моя, — шепчет. — Как я ждала.
Света плачет. Красиво — слёзы по щекам, платок в руках.
— Прости, мамочка, работа, не могу чаще. Я так виновата...
— Ничего, Светочка, — мама гладит её ладонь. — Ты главное себя береги. Ты слабенькая, тебе нельзя нервничать.
Я стою в дверях. Смотрю. Света — слабенькая. А я?
Иду на кухню. Мою посуду. Слышу их голоса — мама ласковая, Света всхлипывает. Через два дня Света уезжает. Обнимает меня на пороге:
— Спасибо, Оль, что ты тут. Я бы не справилась.
Уезжает. Мама провожает её взглядом, машет рукой в окно. Потом ложится, отворачивается к стене.
Я убираю цветы — они завяли.
Ночью мама зовёт. Я вскакиваю — сердце колотится, думаю: всё, плохо. Бегу.
— Что, мам?!
— Попить хочу.
Стакан на тумбочке. Рядом. Она могла дотянуться.
— Мам, я же рядом спала. Можно было позвать тише.
Она смотрит на меня холодно.
— Ты обязана, — говорит ровно. — Я тебя родила.
Обязана.
Не "спасибо". Не "прости, разбудила". Обязана.
Я стою с пустым стаканом в руках. Смотрю на мать. Она уже отвернулась, закрыла глаза.
Я возвращаюсь в свою комнату. Ложусь. Смотрю в темноту.
Я думала, это любовь. Я думала, она ценит. Я думала — я хорошая дочь, правильная.
Но она сказала — обязана.
Может, я что-то не понимаю.
Мама умирает в марте. Ночью. Я сижу рядом, держу её руку. Она открывает глаза — мутные, далёкие.
— Позови Свету, — шепчет.
Не "спасибо". Не "прости, что так вышло". Позови Свету.
Я киваю. Она закрывает глаза. Дыхание становится реже. Ещё реже.
Останавливается.
Я сижу, держу её холодную руку. Думаю: двадцать лет. Двадцать лет я была рядом. А последнее слово — про Свету.
Звоню сестре в четыре утра.
— Света, мама умерла.
Она кричит в трубку. Рыдает. Я слушаю, молчу.
— Я приеду! Я сейчас, я выезжаю!
Приезжает через сутки.
Похороны в субботу. Света в чёрном платье — красивая, бледная. Плачет в платок. Соседи её обнимают, жалеют:
— Бедная девочка, бедная...
Я стою у гроба. Сухими глазами. Слёз нет. Вера Ивановна, соседка, подходит, шепчет:
— Ты двадцать лет плакала по ночам, Оленька. Хватит.
После поминок Света обнимает меня:
— Оль, прости, мне завтра уезжать. Работа, ты понимаешь.
Понимаю.
Она уезжает. Я остаюсь одна в квартире. Тишина. Пустота. Пахнет лекарствами — запах въелся в стены.
Через неделю звонит нотариус.
— Галина Петровна оставила завещание. Приходите в понедельник, десять утра.
Я прихожу. Света уже сидит — глаза красные, платок в руках. Нотариус — женщина лет пятидесяти, очки на цепочке — раскладывает бумаги.
— Слушайте внимательно, — говорит. — Завещание от двадцать третьего августа две тысячи двадцать четвёртого года. Квартира по адресу... — зачитывает, — дача в садоводстве "Ромашка", вклад в Сбербанке восемьсот тысяч рублей — всё завещано Светлане Петровне Крыловой.
Я смотрю на неё. Не понимаю слов.
— Ошибка? — говорю.
— Нет, — нотариус показывает бумагу. — Вот подпись вашей матери, вот дата, вот печать. Всё законно.
Света бледнеет. Смотрит на меня, шепчет:
— Оль, я не знала. Честное слово, я не знала...
Я молчу. Слышу только звон в ушах.
Выхожу из конторы. Иду по улице. Не помню как. Звоню Свете вечером.
— Давай разделим, — говорю. — Я не прошу много. Просто комнату в квартире. Или половину денег.
Света плачет в трубку:
— Конечно, Оленька, конечно! Я всё продам, мы честно поделим. Ты же моя сестра!
Я выдыхаю. Думаю: она поймёт. Она же не чужая.
На следующий день иду к юристу. Он слушает, качает головой:
— Оспорить можно. Но шансы малы — мать была в здравом уме, завещание оформлено правильно. Лучше договоритесь с сестрой. Оформите соглашение письменно.
— Не надо, — говорю. — Это семья. Она обещала.
Юрист смотрит на меня долго.
— Оформите письменно, — повторяет.
Я не оформляю.
Я думала, Света сдержит слово. Я думала, кровь — не вода.
Ошибалась.
Через месяц звонит риелтор. Мужской голос, деловой:
— Ольга Петровна? Квартиру продали. Новые хозяева въезжают в субботу. Освободите, пожалуйста, до пятницы.
— Как продали? Света сказала, что я могу пожить, пока...
— Светлана Петровна получила деньги и уехала, — обрывает он. — У нас договор. Освободите квартиру.
Кладёт трубку.
Я собираю вещи. Двадцать лет жизни — в двух сумках. Фотографии, документы, мамин халат. Больше ничего не беру.
Снимаю комнату в другом районе. Двенадцать тысяч в месяц. Окно во двор, диван продавленный, на кухне — общая, с соседкой.
Звоню Свете. Не берёт. Пишу: "Ты обещала."
Отвечает через три дня: "Оль, прости, деньги на счёте заморожены, банк проверяет. Жди немного."
Жду неделю. Две. Света исчезает из соцсетей. Не отвечает на звонки.
Я смотрю на телефон. Думаю: я ей поверила.
Я снова ошиблась.
Проходит месяц. Света молчит. Я пишу каждый день — не отвечает. Звоню — сброс. Страница в соцсетях закрыта.
Я сижу в съёмной комнате, смотрю на телефон. Думаю: может, правда проблемы? Может, банк заморозил? Может, она выйдет на связь?
Не выходит.
Еду в Москву. Адрес Светы знаю — она присылала фото квартиры два года назад. Панельная девятиэтажка на окраине. Поднимаюсь на шестой этаж, звоню в дверь.
Тишина.
Звоню ещё. Ещё.
Дверь соседней квартиры открывается — женщина лет сорока, в халате, с ребёнком на руках.
— Вы кого? — спрашивает.
— Свету Крылову. Она здесь живёт?
Женщина качает головой:
— А, эта? Съехала уже. Недели три назад. Ночью, с сумками. Говорила, в Сочи переезжает. Или в Анапу — не помню.
— А куда точно?
— Откуда ж я знаю? — она пожимает плечами. — Мы с ней не общались особо.
На двери объявление: "Сдаётся двухкомнатная".
Я стою в пустом коридоре. Пахнет кошками и борщом. Думаю: Света исчезла. С деньгами. С квартирой. С дачей. Исчезла — и всё.
Еду обратно. Шесть часов в автобусе. Смотрю в окно. Темнеет. Я думала, сестра — это что-то значит. Ошибалась.
Дома начинаю разбирать мамины вещи. Откладывала — не было сил. Теперь надо. Съёмная комната маленькая, всё не влезет.
Нахожу коробку в шкафу. Старая, из-под обуви. Открываю — письма. Конверты, открытки. Почерк Светы — узнаю сразу.
Читаю первое. Дата — две тысячи двадцать первый год.
"Мамочка, у Саши рак. Врачи говорят, нужна операция — пятьдесят тысяч. Умоляю, помоги. Больше не к кому обратиться."
Я замираю. Саша — муж Светы. Бывший. Он ушёл от неё в две тысячи восемнадцатом. Я знаю точно — Света сама мне рассказывала, плакала.
Открываю ответ матери. Её почерк — дрожащий, старческий.
"Светочка, вот пятьдесят тысяч. Сняла со вклада. Только Ольге не говори, она не поймёт."
Следующее письмо. Две тысячи двадцать второй.
"Мам, мне на квартиру не хватает. Ещё тридцать тысяч. Пожалуйста."
Ответ:
"Вот, доченька. Бери. Ты слабенькая, тебе нужнее. Ольга справится."
Читаю дальше. Письмо за письмом. Света просит — мама даёт. Света врёт — мама верит. Или не верит — но даёт.
Последнее письмо. Две тысячи двадцать четвёртый год. Август.
"Мамочка, я завещание подписала, как ты просила. Всё Свете. Ольга сильная, она справится. Всегда справлялась."
Справлялась.
Я сижу на полу, письма в руках. Вокруг — мамины вещи, её халат, её тапочки. Думаю: она знала. Мама знала, что Света врёт. Знала, что просит деньги на несуществующего больного мужа. Знала — и давала.
А мне говорила: "Ты обязана."
Света манипулировала. Но мама позволяла. Более того — мама выбрала.
Одной дочери — деньги, любовь, ласку.
Другой — долг, работу, слово "обязана".
Я складываю письма обратно. Руки дрожат. Закрываю коробку. Ставлю в угол.
Вера заходит вечером — принесла пирожки.
— Нашла что-то? — спрашивает осторожно.
— Письма, — говорю. — Света брала у мамы деньги. Врала про мужа. Мама знала.
Вера молчит. Садится рядом.
— Ты хоть теперь понимаешь? — тихо говорит она. — Она тебя использовала, Оленька. Двадцать лет использовала.
Понимаю.
Наконец-то понимаю.
Но поздно.
Проходит три года.
Я работаю санитаркой в той же больнице, где когда-то была медсестрой. Без диплома взяли — мыть полы, выносить судна. Двенадцать тысяч в месяц. Съёмная комната — теперь уже в другом доме, подешевле. Десять тысяч.
Живу.
Вера заходит в субботу. Садится на продавленный диван, молчит. Потом говорит осторожно:
— Слышала... Свету видели. У вокзала. Просит деньги. Говорят, спилась. Всё проиграла.
Я мою чашку. Смотрю в окно.
— И что? — спрашиваю.
— Ничего, — Вера вздыхает. — Просто говорю.
Я должна радоваться? Должна чувствовать победу — вот, справедливость восторжествовала?
Не чувствую.
Пусто.
В понедельник иду по коридору больницы. Несу ведро с водой. Навстречу — мужчина, врач, в белом халате. Знакомое лицо. Я поднимаю глаза.
Андрей.
Он останавливается. Смотрит. Узнаёт.
— Оль?! — лицо светлеет. — Боже, сколько лет! Не видел... сто лет!
Обнимает. Пахнет одеколоном и больницей — как раньше.
Рядом с ним — женщина. Лет сорока пяти, приятная, в очках. За руку держит девочку — десять лет, косички, улыбается.
— Знакомься, — Андрей обнимает женщину за плечи. — Жена Марина. Дочка Катя.
Девочка протягивает мне руку:
— Здравствуйте!
— Здравствуй, — говорю. Голос чужой, далёкий.
Марина улыбается:
— Андрей про вас рассказывал. Вы вместе учились?
— Работали, — поправляю.
Андрей смотрит на меня. В глазах — жалость. Он видит: ведро в руках, форма санитарки, седые пряди. Он понимает.
— Как жизнь? — спрашивает тихо.
— Нормально, — говорю. — Работаю.
Молчим. Неловко.
— Ну, нам идти, — Андрей кивает. — Рад был увидеть, Оль. Правда.
Уходят. Девочка оборачивается, машет рукой. Я киваю.
Смотрю им вслед. Андрей держит дочку за руку. Жена что-то говорит — он смеётся.
Счастливый.
А я стою с ведром. Пятьдесят пять лет. Одна.
Вечером сижу на кухне съёмной комнаты. Чай стынет. Соседка давно спит — за стеной храп.
Я достаю из сумки письмо. Последнее мамино — то, что было в завещании. Читаю в сотый раз:
"Свете нужнее, она слабая. Ольга справится, она всегда справлялась."
Справлялась.
Не "люблю". Не "спасибо за двадцать лет". Не "прости".
Справлялась.
Мать знала: я вытянет. Я не брошу. Я — сильная, ответственная, правильная. Удобная.
Она меня не любила. Она меня использовала.
А я позволила.
Двадцать лет я думала: жертва — это любовь. Думала: если я буду хорошей дочерью, мама оценит. Скажет спасибо. Выберет меня.
Не выбрала.
Андрей ушёл — женился, родил дочку, живёт. Света спилась — но это её выбор, её путь. Мама умерла — унесла свою правду в могилу.
А я?
Я осталась ни с чем.
Без семьи. Без дома. Без благодарности. Без любви.
Двадцать лет — впустую.
Вера вчера спросила:
— Найди Свету. Пусть хоть извинится.
Я покачала головой:
— Зачем? Света не виновата. Мама — не виновата. Я сама выбрала.
Я думала, долг — это любовь.
Ошибалась.
Долг без любви — это просто рабство.
Смотрю в окно съёмной комнаты. Рассвет. Серое небо. Мне пятьдесят пять. Впереди — съёмные углы, чужая старость, одиночество.
Я была правильной дочерью.
Но никому не нужной.
Мама права была — я справлюсь. Всегда справлялась.
Только вот зачем?
А как бы вы поступили на месте Ольги? Должны ли дети жертвовать своей жизнью ради больных родителей? Или она сама виновата, что позволила собой пользоваться?
Ставьте лайк, если история задела за живое. Подписывайтесь — таких историй у меня ещё много.